Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

в общем, подожду тебя. Директора, Михаила Федосеевича Бычко, на месте не оказалось, и Маркин этому обстоятельству даже обрадовался – не хотелось ему именно в день прибытия на селекционную станцию вступать в какие-либо беседы с незнакомыми людьми, им не знаемыми и, по сути, чужими. И наоборот, тянуло к тем, кто был рядом в его лучшие годы.

Соловьев не был рядом, но все же родная душа – селекционер, с которым пересекался в пору, когда читал лекции в Иркутском институте сельского хозяйства. Этот, конечно, об оставленном им материале знает все. Знает и о том, на сколько далеко шагнули тулунские селекционеры, а для Маркина лучшего собеседника и не надо.

Он вышел на улицу, присел на лавочку покурить, задумался и не заметил проходившей мимо женщины, которая остановилась напротив, на лице отразились и радость, и боль, и желание кинуться со всех ног на грудь вновь прибывшего, дорогого, но, как думалось, потерянного навсегда человека.

– Бож-же мой, Надежда Афанасьевна, Надюша! – подняв голову, воскликнул Маркин. – Ты ли это, дорогой мой товарищ?

Они обнялись, Надежда Сенкевич заплакала навзрыд: Маркин утешал как мог, но и у него самого текли по щекам слезы.

– Как я рад, как я рад, что тебя встретил – первого дорогого мне человека на станции, – бормотал он.

– И я рада, очень рада видеть тебя в здравии, многие ведь не вернулись оттуда, – говорила Надежда, отстраняясь, чтобы получше разглядеть. – Ты, я вижу, такой же статный, сильный, уверенный в себе, только постарел.

– Постареешь тут. Годы прошли бездарно и безвозвратно – это меня и гнетет, – отвечал ей Маркин. – Вернуться бы туда, откуда начинали мы своим отделом работу над сортами, но время на всех одно – неумолимое, жестокое, перемалывающее людей на свой лад, что мельничный жернов.

Говорил еще что-то, улыбался, вздыхал, печалился.

– Ну, рассказывай, как вы тут жили-поживали? – спросил наконец о заветном.

– Ты знаешь, Василий Степанович, а у меня все эти годы из головы не выходит твоя Прасковья. Замечательная была женщина… Ведь ей предлагали от тебя отречься, она – ни в какую. Сначала попросили выселиться из дома, потом оставить работу в школе. Чем жила и как жила – не знаю. Сгорела, как свечка, а доченька твоя – уже взрослая женщина, слышала я, что работает в Братске учительницей.

– И я не забыл Прасковью. А дочь – отыщу, это теперь нетрудно будет сделать, я ведь подал документы на реабилитацию, думаю, решение комиссии будет положительным. Мне ничего существенного не было предъявлено.

– Чё ты говоришь? – всплескивала по-бабьи руками Надежда. – И слава богу, разберутся наконец. А сколь страданий принесли тебе эти годы – уж и не спрашиваю. Только материал твой использован полностью. Соловьевым использован.

– Об этом я знаю. Кстати, его я и жду.

– Да?.. – искренне удивилась Сенкевич. – А я-то думала…

– Что ты думала? Ты думала, я буду скорбеть по использованному кем-то материалу? Я ведь когда-то тоже материалом Гусельникова воспользовался, но и по-другому не могло быть, потому что каждый селекционер отталкивается от своих предшественников.

– Не в этом дело. Дело в том, что твоего имени нет в реестре соавторов. И тот же Соловьев никогда не ставил вопроса о включении твоего имени.

– И это мне известно. Мы все были запуганы настолько, что собственной тени боялись. Боялся и он, потому и не хлебнул мурцовки колымских лагерей. И правильно, что боялся, по крайней мере было кому здесь работать.

– Ну тебе лучше знать, Василий Степанович, может, ты и прав, – стояла, прислонившись к его плечу и вытирая кончиками платочка слезы, будто боялась, что видение исчезнет. – Так нежданно-негаданно ты объявился, что и не знаю, чё сказать-то…

– А ничего не говори, дорогая моя Надежда. Я и так обо всем догадываюсь, ведь ты – одна из немногих моих товарищей, которая помнила обо мне все прошедшие годы. Ведь помнила?

– Помнила, Вася, – впервые назвала она его просто по имени.

– Вот и хорошо, что тебя встретил, на душе, Надюша, стало так спокойно и легко, будто вернулся в молодость.

Подошел Соловьев, предложил всем троим пойти на берег Ии.

– Нет, – отказалась Надежда. – Вы уж мужской компанией отметьте встречу. Но тебя, Василий Степанович, я жду к себе вечером. У меня и заночуешь.

И пошла, склонив голову, своей дорогой – постаревшая, но не потерявшая женской стати эта уставшая от жизни женщина: из тех русских женщин, которые отдают всю себя без остатка работе, мужу, детям, людям и про которых сказал поэт, что они и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут.

Мужчины некоторое время смотрели ей в след, затем направились к обрыву, где была едва приметная, теряющаяся в траве тропинка к воде.

Скалистый высокий берег с выступами гранитных валунов тянулся вдоль всего поселка. На крутом его склоне каким-то чудом удерживались сосны, березы, рос шиповник, а чуть ниже – черемуховые кусты, боярышник, ива, мелкий тальник. Между кромкой воды и началом склона пролегала протоптанная многими ногами тропинка – по ней чаще всего ходили рыбаки, перебираясь с места на место в поисках доброго рыбацкого фарта. На тропинке можно было наткнуться на выползшую из кустов змею. Шум воды, птичий гомон и жужжание паутов, шмелей, пчел сливались в единую песню природы, одарившую эти благодатные края буйством всевозможной растительности, красок, ароматов.

Хорошо было здесь просто сидеть на валежине и смотреть на волнистую поверхность устремляющейся куда-то вдаль реки, по берегам которой издавна селились люди, из которой брали воду для питья, для приготовления пищи, для бань и других хозяйственных нужд. Здесь же отдыхали семьями, купались, влюблялась и поверяла друг дружке свои сердечные тайны зеленая молодежь. Здесь бродили веселыми ватагами парни и девушки, звенела гармоника, далеко окрест разносилась задорная незатейливая частушка.

– Не гуляй по бережку, —

Мать грозила пальчиком.

Я любовь приберегу

В потайном карманчике.

Маркин шел за Соловьевым, а где-то, в заветных тайниках души, в самых-самых укромных уголках сердца, звучали эти частушки, которые пели не только здесь, на берегу сибирской реки, но и у него на Родине, на Смоленщине, и в них была сама Россия – любящая и страдающая, нежная и суровая, радующаяся и скорбящая. Звучали, будоража память, поднимая со дна памяти всю муть пережитого, и среди этой мути будто открывалось нечто, чего не коснулась грязь и вонь тюремная, подлость низких и мелких людишек, дуболомность следователей, злобность охранников и равнодушие тех, от кого зависят человеческие судьбы.

Долго еще Маркину болеть памятью, долго излечиваться