Мариана - Моника Диккенс

было мальчишеское лицо с веснушками и аккуратным носиком, мягкими светлыми бровями и ресницами, но с совершенно женской шапкой кудрявых, золотисто-рыжих волос, падавших на один глаз безыскусной и милой челкой. Классные дамы описывали ее манеры как неподобающие, вызывающие, неспортивные или «абсолютно грубые». Как и все остальные, Мэри бывала иногда мрачной или агрессивной, но она никогда не проявляла той лихой бесшабашности, с какой Анджела шла своим путем и плевала на всех. При этом она ухитрялась избегать строгих замечаний, потому что была умная и выдавала перевод из Овидия или эссе о причинах и результатах Реформации с такой же легкостью, как швыряла из окна чернильницу на коротко стриженную голову учительницы, ведущей в школе хоккей.

В то лето Мэри спросила, можно ли ей пригласить Анджелу в Чарбери, и бабушка написала ей: «Конечно, милая, привози хоть всю школу, если хочешь». Мэри пригласила ее во время состязания по крикету, когда они ждали своего выхода на поле, чтобы играть за свой класс против демонического боулера из пятого класса. Приглашая подругу, она вспомнила Мюриэл Хопкинс и на мгновение дрогнула. Поймет ли Анджела, что она поедет в рай?

Анджела слышала от подруги про Чарбери так много, что другой это уже могло бы надоесть. Но не ей с ее энтузиазмом. Она пришла в восторг.

– Только я буду страшно стесняться, – призналась она. – Все это просто супер, когда люди ходят на охоту, все время стреляют, а дворецкие в маске смерти разносят всем на тяжелом золотом блюде мясные деликатесы компании «Кабанья голова». Правда?

Мэри засмеялась и рассказала ей про детскую, где ели все дети, за исключением Денниса, и еще меньше слушались нянек; про чаепития во флигеле прислуги, когда младшая горничная, которую младенцем, по слухам, оставили в живой изгороди цыгане, предсказывала всем судьбу; про то, как дядя Гай на глазах у всех свалился с Брыкуна в кучу навоза, когда прискакал с гончими в Чарбери.

– Шоу, Шоу! Проснись! – Мисс Симмонс дула в свисток и яростно махала рукой с крикетного питча.

– Блин, разве кого-то выбили? Тогда мой выход. Пока, и огромное спасибо – я через секунду вернусь – как всегда. – Она выскочила к калитке, размахивая битой, и стала слепо бить по каждому мячу в пределах досягаемости и иногда попадала – к своему огромному удивлению и неодобрению мисс Симмонс, чей девиз был «Стиль превыше границ».

Убедившись, что Анджеле точно понравится поездка, Мэри стала обдумывать, как она покажет ей свои любимые места. Она гордилась Чарбери, словно была его хозяйкой. Сама Анджела жила в большом и богатом доме возле Риджентс-парка. Мэри иногда приезжала к ней по воскресеньям на ланч, и ее неизменно вгоняли в ступор вид бескрайнего, как море, черного обеденного стола с одинокими островками кружевных салфеток, столовых приборов и бокалов, и аристократическая анемия миссис Шоу, которой приходилось есть специальную диетическую еду из отдельной серебряной посуды. Миссис Шоу выглядела так, словно ее ноги не созданы для ходьбы, а руки не могут делать что-либо серьезное, кроме как красить ногти нежно-розовым лаком. Она всегда смущала Мэри, когда гладила ее длинные волосы и приговаривала, что она очаровательно старомодная и выглядит, как будто сошла с картины Джошуа Рейнольдса «Эпоха невинности». Забавно было думать, что она мать Анджелы. Ее подруга вела себя в этом потрясающем доме свободно и раскованно: могла по своей прихоти залезть под стол или, рассмеявшись, прыснуть имбирным лимонадом на полированную поверхность стола.

– Осторожно, милая, осторожно, – говорила тогда мать бесстрастным тоном, а Мэри молча сидела и не знала, как следует по этикету есть спаржу. Она всегда чувствовала себя свободней, когда там появлялся мистер Шоу. И хотя она не была уверена, что он не хлопнет ее по спине, когда она сидит с набитым ртом, она все равно находила его замечательным. Он напоминал огромного бегемота с плоскими ступнями и раскатистым смехом, боготворил свою единственную дочь почти до безумия, и поэтому любая подруга Анджелы автоматически попадала в ураган его нежности.

– Внучка Герберта Шеннона, да? – спросил он при их знакомстве, обнимая Мэри. – Пожалуй, я один из его лучших посетителей. Ну, молодая леди, можешь передать своему деду от меня, что его Filet de Sole Maison просто… – Он чмокнул сложенные щепоткой пальцы и, опустив руку, аккуратно взял Мэри за подбородок. Иногда он играл с ними в теннис на твердом корте в саду. Анджела играла очень хорошо, Мэри очень плохо, а мистер Шоу, когда-то чемпион – в те далекие дни, когда у него была стройная фигура, тяжело пыхтел по другую сторону сетки, приходя на глазах в полужидкое состояние; его белые фланелевые брюки отказывались натягиваться на живот. Впрочем, он бывал там не всегда, так как даже по воскресеньям часто был слишком занят, делая деньги. Анджела небрежно объясняла, что это «как-то там связано с рекламой». Если он не уезжал куда-то в своем длинном черном «крайслере», то запирался в своем кабинете с подносом пива и сэндвичами, и девочки, проходя мимо его двери, слышали, как он орет во всю глотку по телефону.

Бывали также жуткие субботы, когда миссис Шеннон брала Мэри на ланч в Далвич, к ее бабке, миссис Пейн. Дядя Джеффри тоже ездил, когда не мог придумать убедительную причину для отказа.

– «Моя жизнь на двух континентах, – сказал он Мэри, когда они однажды утром уныло ехали в автобусе; миссис Шеннон сидела позади них и что-то непрестанно говорила, – или От Риджентс-парка до Хрустального дворца». Автор Мэри Шеннон.

– В прошлое воскресенье, – мечтательно проговорила Мэри, – у них был мусс из лобстера, а потом салат с цыпленком и шоколадное мороженое.

– А в это воскресенье я могу тебе обещать вареную баранину с зее-лее-нью, – он произнес это слово с ненавистью, – недоваренный картофель, холодную подливку и – если тебе очень повезет – чудесный пудинг «Пегий пес»[15]. Самое подходящее для жаркого дня.

– Не надо, Джеффри, не пугай ее, – сказала его сестра, – Мэри и так с трудом ездит к нашей матери даже без твоих страшилок.

– Ха! – воскликнул он и погрузился в угрюмое молчание подростка.

Выйдя из автобуса, они стали подниматься на холм. Миссис Шеннон произнесла свою обычную реплику:

– Ты помнишь, Джефф, как мы уставали, когда шли тут из школы? По-моему, жестоко было так обращаться с детьми. Наши бедные маленькие ножки… – Они тащились мимо больших, печальных домов на Кларис-Хилл, где невозможно было представить себе, что тут когда-то жила молодежь, и свернули к воротам, которые невозможно было не узнать, поскольку штукатурка на столбах