Мариана - Моника Диккенс

– Тут бродят тени моего отрочества, – заметил дядя Джеффри, когда они обогнули полукруг из кустов лавра и подошли к двери «Лавродома». – А вот тут тени дома-тюрьмы начинают смыкаться… – добавил он, когда согнутая пополам Энни открыла им дверь и они вошли в длинный, темный холл.

Мэри всегда прочно связывала разные места с их запахами: запах Чарбери, запах Клиффорд-Корта, запах разгоряченных тел девочек в раздевалке школы Сент-Мартин, чистая краска и одуряющий аромат экзотических цветов в просторном вестибюле у Шоу. Запах, поселившийся в холле «Лавродома», был в числе самых неприятных в ее коллекции – смесь запахов старой одежды и еды. Но не той еды, которую предвкушаешь, – например, аппетитный аромат жаркого, когда ты входишь, проголодавшись, в дом, а той еды, которая была когда-то приготовлена, но стала несвежей и затхлой. Призраки капустного супа или бессмертная вонь гуляша, приплывшая когда-то сюда из кухни и столовой и прочно осевшая на стенах.

Миссис Пейн приняла их в гостиной, слишком большой для одинокой старой леди. Но она отказалась закрыть ее и принимать гостей в комнате поменьше. Поскольку Энни с таким же упрямством отказалась понапрасну бороться с пылью во всей гостиной, они пошли на компромисс и задрапировали заднюю половину старыми простынями и газетами. Неизвестно, пользовалась ли Энни слабеющей памятью хозяйки дома, но всякий раз, когда Мэри видела гостиную, ей казалось, что незакрытая передняя половина слегка уменьшалась, словно простыни наползали подобно морскому прибою, и когда-нибудь даже старая леди в гобеленовом кресле станет призрачной выпуклостью под пыльной тканью.

Дом бабки всегда рождал у Мэри жутковатые фантазии, да и сама бабка была не слишком комфортной персоной. Мэри ужасно боялась ее в раннем детстве. Однажды, когда после ланча она уснула в бабкиной спальне, ее разбудило наклонившееся над ней желтоватое лицо, которое всегда слегка подергивалось. Мэри так испугалась, что не могла прийти в себя и орала и плакала часами. Ей даже дали успокоительное и увезли домой – она находилась в ступоре. Никто и никогда не узнал, что думала бабка о том случае. Поскольку она почти никогда не говорила то, что на самом деле думала, неизвестно, забыла она его или, наоборот, приберегала, чтобы с триумфом извлечь в самый неподходящий момент и устроить Страшный Суд в миниатюре. Она была лишь на пару лет старше, чем другая бабушка, но для Мэри это были два разных поколения. Бабушка Шеннон была без возраста, так как казалась вечно молодой, тогда как бабка Пейн была без возраста, потому что годы ее старости не поддавались исчислению.

Сын и дочь помогли миссис Пейн спуститься по лестнице, Мэри следовала за ними со скамейкой для ног. Потом все было так, как предсказал дядя Джеффри, – вареная баранина. Мэри многозначительно посмотрела на него, когда старуха сказала:

– Джеффри, нарежь вареную баранину на том столике у стены, – и он подмигнул Мэри по очереди обоими глазами, так как в Далвиче он не носил свой монокль.

– Ой, мама, какая прелесть, – весело воскликнула миссис Шеннон, – я всегда любила хрящики, – и бросила сердитый взгляд на брата. Энни разложила по тарелкам овощи с видом «хотите-ешьте-хотите-нет», отчего брюссельская капуста показалась еще скучнее, а картофель еще невкусней. Трапеза проходила под веселящий аккомпанемент винного тоника – по бокалу на каждого. Для Мэри его разбавили водой.

В школе Сент-Мартин ходила шутка: кто может есть школьные ланчи, тот может есть что угодно. Но Мэри все равно казалось, что хуже здешней еды нет ничего. У миссис Пейн был прекрасный аппетит, однако абсолютно никакого представления о вкусе, и Энни, пользуясь этим, вероятно, завела с торговцами свою систему комиссий, и они сбагривали в «Лавродом» продукты, которые никто не покупал. На этот раз баран явно был из престарелых вожаков стада, которого заменили на молодого. После баранины был пудинг – не «Пегий пес», а из хлеба с маслом и с парочкой обманчивых смородин наверху и ни одной под ними.

– Свежие сливки как особый деликатес, – сообщила миссис Пейн, но оказалось, что это только верхний слой с молока, слегка подкисшего.

Поскольку миссис Пейн жила в полнейшем затворничестве и не читала ни газет (чтобы не волноваться), ни более современных книг, чем сочинения миссис Хамфри Уорд[16], ей было не о чем беседовать, кроме как об испытаниях и недугах, выпавших на ее долю. Мэри помнила, что ее супруг тоже очень любил жаловаться; он качал ногой и говорил, что у него зудит большой палец, или требовал, чтобы кто-нибудь потрогал, какие у него холодные руки. В перерывах между громким чавканьем бабка изрекала скрипучим голосом сведения о состоянии своего ишиаса, о зуде на голове и рассказывала, как порыв ветра застал ее врасплох, когда на ней не было лифчика. Ее дочь Лили пыталась вежливо развлечь бабку свежими новостями из окружающего мира, но ее мать так долго жила за его пределами, что он не представлял для нее интереса. Дядя Джеффри не разговаривал вообще, только поинтересовался при виде пудинга, есть ли там сыр.

Когда миссис Пейн не говорила и не ела, у нее была неприятная привычка неотрывно смотреть на что-то или кого-то. Мэри, подняв глаза от своего бледно-розового напитка, поймала взгляд, направленный на нее из-под тяжелых век, словно бабка читала каждую мысль в ее голове. Мэри нервно улыбнулась, и бабка сказала, не отводя глаз: «По-моему, мухи в это лето стали еще назойливей, чем всегда».

Было непонятно и оттого жутковато: то ли она сказала это нарочно, чтобы скрыть то, что думала, то ли она на самом деле вообще не глядела на внучку. Позже, когда Мэри казалось, что бабка глядит на дядю Джеффри, та внезапно сказала: «Как я слышала, Мэри – лучшая ученица в школе», – что было очевидным способом скрыть свои истинные мысли, поскольку она ничего такого не могла слышать. Няня назвала бы ее хитроносой, и Мэри временами даже сомневалась, правда ли это мать ее матери. У нее была своя версия, появившаяся на примере горничной из Чарбери, что миссис Пейн нашла Лили в корзинке на пороге своего дома и, как всегда, скрыла это от всех.

После обеда им пришлось ждать, когда старая леди пойдет отдыхать.

– Надо сказать, что я никогда не сплю, – сообщила она со страдальческим вздохом, хотя Мэри не раз слышала ее храп, разносившийся по дому, едва они успевали надеть шляпы и пальто. Наверху в гостиной миссис Шеннон и дядя Джеффри курили, а их мать махала рукой перед лицом и отчаянно