Мариана - Моника Диккенс

– Эй, ты Мэри Шеннон или как там тебя? Какое-то дурацкое имя…

– Да, – ответила Мэри, слишком подавленная, чтобы рассердиться.

– Ты должна прийти в кабинет Старой Клюквы, – сообщила паршивка. – Срочно, – добавила она с наслаждением и застыла, глядя выпученными глазами, как Мэри идет навстречу своему року.

Старая Клюква была директриса школы, мисс Гертруда Клуквинд, магистр искусств, выпускница Кембриджа – бесполая, всемогущая и ужасная. Как бог. Мэри поплелась через площадку, вошла в школьную дверь, поднялась по лестнице, прошла по коридору, ведущему в святая святых школы. Шла и думала, что за целую жизнь с ней не могло случиться ничего хуже этого, вообще ничего. Для нее словно наступил конец света. Годы спустя, удивляясь своему тогдашнему искаженному восприятию, она отчетливо помнила ощущение фатальности – как у смертника, идущего на эшафот. Она постучала в дверь кабинета и за секунду перед тем, как войти, дала себе клятву. А когда она через десять минут вышла в коридор, ее клятва стала еще тверже: «Если у меня когда-нибудь будут дочери, я никогда, никогда не заставлю их ходить в школу».

Дело было не в наказании, хотя и довольно суровом, – нет, она приняла его. Дело было в оскорбительном, изощренном презрении, исходившем от старой, высохшей и безрадостной плоти директрисы. Или, может, в неухоженном теле Старой Клюквы бушевала ревность к цветущей юности? Может, она ненавидела цветение, которое сама утратила навсегда? С годами Мэри поняла, что ей надо было бы чувствовать не ненависть, а жалость.

* * *

Четвертая вещь произошла между Мэри и Деннисом. В тот год Мэри надела на рождественский ужин в Чарбери белое шифоновое платье.

– Бабушка, оно точно не выглядит как ночная рубашка? – беспокоилась она, крутясь в центре бабушкиной спальни.

– Оно больше походит на наряды сильфид, если ты знаешь, кто это, – улыбнулась бабушка. – Оно прелестное, как раз для… – Она не договорила, потому что раздался дробный негромкий стук в дверь. – Это Тимми! Я так и знала, что он приедет к нам. Заходи! – Повышение голоса вызвало у нее приступ кашля. Вошел дядя Тим и торопливо шагнул к кровати, взял руку матери и поглядел на нее с беспокойством. Его круглое красное лицо казалось краснее обычного из-за зимнего холода.

– Сейчас уже лучше, – сказала бабушка, и он поцеловал ее.

– С Рождеством тебя, моя дорогая. Как видишь, я сумел все уладить. У меня, между прочим, увольнительная на пару ночей. Я добрался сюда из Плимута за два с половиной часа. Как тебе такое?

– Слишком высокая скорость, Тимми. Тебе надо быть осторожней. А сейчас ступай и переоденься, мальчик тебе поможет, иначе ты опоздаешь на ужин. Взгляни на Мэри – правда она прелестно выглядит?

– Хм, неплохо! – Дядя Тим уже шел к двери, но остановился, взял Мэри за плечи и окинул взглядом с расстояния вытянутой руки. – Тебе надо как-нибудь прийти на мой корабль – пусть парни в кают-компании на тебя посмотрят.

Мэри зарделась от такого интригующего, но немного пугающего предложения, вспомнив, что случилось с героиней одной из пьес, в которых играл дядя Джеффри, – «Дерзкий младший лейтенант».

Когда дядя Тим ушел, Мэри подошла к кровати. Маленькая рука бабушки лежала на пуховом одеяле, словно кусок пергамента. Мэри взяла ее и поиграла большим кольцом с рубином и бриллиантами, которое когда-то туго сидело на пальце, а теперь так легко скользило по нему.

– Бабушка, как мне хочется, чтобы ты тоже сидела с нами за столом, – проговорила она. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как бабушке неожиданно и загадочно «поплохело», как говорили горничные, обсуждая шепотом состояние хозяйки дома. После этого ей больше не позволяли спускаться по лестнице, ее инвалидное кресло пылилось без дела в каретном сарае, но плетеное кресло, словно перенесенное из кукольного спектакля «Панч и Джуди», по-прежнему стояло в нише между камином и подоконником в вестибюле, словно не теряло надежды на ее возвращение.

– Тэгги собирается уложить меня спать пораньше, – сообщила она Мэри. – Теперь я превратилась в сонную тетерю. О, я не дала тебе шоколадку. – Она протянула руку к жестяной коробке. – Я испорчу тебе аппетит перед ужином, но ничего страшного. Вот – последняя тебе досталась. Попроси Уилки, чтобы она завтра заказала для меня новую порцию, ладно, милая? Только не забудь. Плохо, если запасы кончатся.

– Не забуду, – пообещала Мэри. – Тебе нельзя нарушать традицию. Спокойной ночи, бабушка! Пожалуй, я пойду вниз. – Наклонившись, она поцеловала бабушку и направилась к двери, легкая и радостная в своем воздушном, развевающемся платье, словно босиком ступая по мягкому ковру своими вечерними туфельками на тонкой подошве. Открывая дверь, она оглянулась и увидела, что бабушка смотрит на нее и улыбается.

– Спокойной ночи, – повторила Мэри.

– Хорошего тебе вечера, сердце мое. Наслаждайся всем.

Ужин подходил к концу, все кололи орехи и чистили мандарины, прислуга разносила портвейн, а тетя Грейс завладела вазочкой с помадкой, электрический свет погасили, и остались только свечи. Большая рождественская ель в окне расцвела сотней маленьких круглых огоньков, а высокие серебряные подсвечники на столе стали сияющими островками в полной теней столовой. Стулья сдвинули потеснее, начались разговоры. Мэри, переполненная счастьем, откинулась на спинку стула, крутя в пальцах тонкую ножку бокала, в котором она, сдерживаясь изо всех сил, берегла для своего тоста глоток божественного, щекочущего нос шампанского. Ее взгляд скользил вдоль стола, видел знакомые лица, ставшие загадочными в неровном свете живых огоньков.

Дедушка сидел во главе стола на своем обычном месте – напротив окон, а на другом конце стола лицом к нему сидел дядя Лайонелл. За его узкой головой сверкала огнями елка. Белая рубашка дедушки слегка выбилась из жилета, когда он рассказывал матери Мэри длинную и, вероятно, смешную историю, глубокие тени ложились над тесноватым воротником на его улыбающееся лицо. Он говорил уже десять минут, а конца пока не предвиделось, но благодарное внимание Лили не знало границ. Она уже приготовилась громко засмеяться в конце истории, независимо от того, поняла она смысл или нет. Дедушка был не из тех старых зануд, которые обрывают твой вежливый смех, осведомляясь: «И в чем же была суть этой истории, моя дорогая?»

Мэри подумала, что ее мать выглядит в этот вечер особенно привлекательно. Ее маленькая головка с гладко причесанными черными волосами крутилась аккуратно, по-птичьи, на белой и голой шее, которая поднималась из выреза невероятно красивого вечернего платья с Саут-Молтон-стрит, о котором тетя Мавис еще не составила определенного мнения.