Мариана - Моника Диккенс

Потом все пили чай в летнем домике, не сняв сценические костюмы. Мэри в вечернем платье, которое было укорочено матерью, но все равно доставало до пят, сидела на коленях у дедушки. Они вместе ели шоколадный торт, и дед говорил ей, что она очень умная. Даже дядя Лайонел хвалил ее пьесу, хотя проявлял занудную склонность критиковать что-либо задним числом, из-за чего люди не хотели играть с ним в бридж.

С ним мягко спорила бабушка.

– Ли, нельзя улучшать шедевр, – изрекла она со своего плетеного кресла с высокой спинкой. – Мавис, дорогая, налей мне еще чашечку чая. Моя дурацкая глотка снова пересохла. – Она закашлялась, поднесла ко рту кружевной платочек, всегда пахнувший лавандой.

– Мама, побереги свой голос, – сказала Мавис. – Тебе вообще не нужно спорить, когда ты устала.

Дед ссадил Мэри с коленей, подошел к супруге, наклонился над ней и похлопал по ее вздрагивающим плечам.

– Дорогая, я принесу твои мятные пастилки, хорошо?

– Нет, пусть это сделает кто-то из детей. Маргарет, сбегай! Живо! – приказал дядя Лайонел своим командирским тоном, каким он всегда говорил с детьми.

– Конечно, папочка, – ответила Маргарет и побежала через лужайку на своих паучьих ножках, вихлявших в разные стороны.

– Слушай, Деннис, – сказала тетя Мавис. – Почему ты сидишь, когда девочка побежала? Где твои манеры?

– Ей нравится, – буркнул он. – И вообще, я обещал поиграть часок с Бейтсом, пока светло. Прощу у вас прощения. – Он встал и небрежной походкой направился прочь, делая вид, что хочет срубить на ходу деревянной саблей цветок розы.

– Деннис, не надо! – воскликнула бабушка.

– Ага! – Он внезапно обернулся. – Я и не собирался! Я выпущу твои кишки, подлый мошенник! – Он сделал выпад в ее сторону, сверкнув черными глазами, и она засмеялась, очарованная внуком.

– Убирайся вон! – воскликнула она в шутку и снова закашлялась. Деннис ушел. Судя по его развязной походке, он не сомневался, что все глаза устремлены на него.

В то лето он был особенно великолепен. Длинные каникулы на природе еще сильней покрыли загаром его смуглую кожу, а когда они ездили на старенькой «ланче» купаться в Лайм-Риджис, он вырыл в песке глубокий канал и по нему выплывал в море, пока Мэри плавала по-собачьи на мелководье, чтобы в случае чего достать дно. На конных состязаниях в Тонтоне он победил по прыжкам в высоту на Воине, темпераментном, но с больными суставами, и дядя Том, приехавший домой в отпуск, познакомил его со знаменитым красномордым главным псарем, и тот заявил, что Деннис подает надежды и он возьмет его на охоту следующей осенью. То обстоятельство, что Деннис поступит в привилегированную частную школу через месяц – три недели – две недели, окружало его дополнительным ореолом. Мэри даже побаивалась его. Когда он уезжал в Лондон, она попрощалась с ним так же небрежно, как и он с ней. А потом она поднималась на западный чердак и стояла на том месте, где он – невероятно! – поцеловал ее, и в пыльной полутьме говорила вслух:

– Боже, сделай так, чтобы он жил с радостью, сделай его поскорей капитаном крикетной команды, и пусть я буду по-прежнему нравиться ему, когда он снова приедет сюда.

Глава четвертая

Несмотря на то что она объяснила строчку «Златых краев я повидал немало»[13] как «Я совершил несколько экспедиций в места, где добывают золото», а сочинение о деревьях на французском написала, не зная, как по-французски слово «лист», Мэри выдержала вступительные экзамены в школу Св. Мартина.

Покидая Мэнтон-Хаус она прослезилась не оттого, что ей не хотелось уходить оттуда, а потому, что так полагалось. Мисс Кардью поцеловала ее в оранжерейной духоте кабинета и велела всегда помнить девиз их школы: «Не падай в обморок и не бойся ученья», и Мэри с трудом удержалась от автоматического ответа: «Скоро перемена, а значит, лимонад и печенье».

С новым картонным чемоданчиком в руке, который выглядел как кожаный, в бесформенном синем пальто и велюровой шляпе запредельной твердости и безобразия, Мэри подходила к импозантному зданию школы Сент-Мартин. Под пальто были темно-синий жилет с красно-белой вышитой на груди эмблемой и белая блузка, слегка великоватая, потому что могла сесть после стирки. В тринадцать лет Мэри была маленькая для своего возраста. Ее волосы, все еще нестриженные, теперь закрывали уши и проявляли заметную тенденцию виться, что повергало миссис Шеннон в экстаз.

Первые дни в школе Сент-Мартин показали Мэри, почему люди вешаются на поясе халата за дверью своей спальни. Из двухсот пятидесяти девочек с ней никто не разговаривал. Мэри не знала, где в школе уборная, она пряталась во время обеда, так как не знала, где ее место за столами. Она молча сидела на уроках, избегала площадок для игр и бродила по территории школы, как отверженная, а голова у нее раскалывалась от отчаяния. До этого она никогда не возражала против одиночества. Часто оно было желанным, но тут оно, как ей казалось, вызывало презрение и бросалось в глаза. В стаде все были счастливыми, изгои презирались, и Мэри не видела никаких шансов присоединиться к стаду. Эти девочки были начисто лишены шарма, и ее поражало их ни на чем не основанное высокомерие. Впрочем, там была одна девочка, которую она часто видела, – высокая, видная, с совершенно взрослой грудью, украшенной наградами. Она всегда куда-то спешила, словно хотела сделать все вещи на свете. Каждый раз, когда она проносилась мимо, Мэри, которой всегда было нечего делать, вспыхивала и, затаив дыхание, с обожанием глядела ей вслед.

Все время учебы в школе Сент-Мартин, даже когда она сама уже находилась в центре событий и стала одной из богинь, при виде которых каменели новенькие девочки, она никогда не смогла бы сказать себе: «Я часть этого места, я одна из тех, кто определяет его дух». Она так и не избавилась от ощущения, что оно принадлежит другим людям и она там случайный человек.

Кроме нее, в классе были еще три новенькие девочки, но две из них уже дружили, ходили словно приклеенные друг к другу и с подозрением поглядывали на остальных. Третья девочка, по имени Анджела Шоу, была сумасшедшая. Она держала себя так эксцентрично и делала такие странные замечания, что все смотрели на нее с недоумением и говорили: «Эй, Шоу, ты что – больная?» Через некоторое время она оказалась вполне нормальной и стала лучшей подругой Мэри.

– Когда я попала сюда, – объяснила она Мэри, – меня никто не замечал, вот