Мариана - Моника Диккенс

В тысяча шестисотом проклятом году

Лондон попал в огневую беду

и

В сорок четвертом галльский гость

Подло напал на наш южный форпост.

После чая в детскую пришла тетя Винифред за книжкой. Она была странная, читала детские книжки с картинками и комиксы, а однажды Мэри долго не могла отыскать своего голливога – куклу-негритенка, – и потом обнаружила его в кармане непромокаемого плаща тети Винифред. Прислуга и няньки говорили о ней шепотом и цокали языком, а взрослые предупреждали детей, что им надо быть всегда особенно внимательными к тете Винифред и никогда, никогда не смеяться над ней. Но детям даже не приходило в голову так делать. Они принимали ее без всякого любопытства вроде как некий гибрид – не взрослую и не ребенка. Она была просто тетя Винифред. Часто хмурая и молчаливая, она никому не мешала, носила на своем тяжелом теле бесцветную и бесформенную одежду. Ее большое бледное лицо казалось неправильным, словно все черты чуточку сдвинулись и от этого оно стало каким-то ненастоящим. Временами у нее портилось настроение, тогда она ни с кем не желала разговаривать, надолго уходила куда-то одна и возвращалась в забрызганных грязью ботинках и чулках, а пряди тусклых темно-русых волос выбивались из прически.

– Тетя Винифред, вы придете на нашу пьесу? – спросила у нее Сара, когда та выбирала книжку в шкафу со стеклянными дверцами.

Тетя Винифред повернулась к ней.

– О да, если можно. Вы приглашаете меня?

– Конечно, – подтвердил Деннис, – все придут.

Тетя Винифред, казалось, была рада. Широкая улыбка расползлась на ее тяжелом лице, когда она снова повернулась к книгам.

– Я люблю смотреть пьесы, – сообщила она. – Как ее название?

– «Золотое счастье любви», – ответила Мэри, и тетя Винифред повернулась к ней, прижимая к груди книжку «Голливоги у моря».

– О, как мило, какая прелесть – «Золотое счастье любви»… – проговорила она, шлепая губами и бессмысленно глядя в стену.

– Ну вообще-то, – призналась Мэри, – это была идея брата миссис Линни. Я никак не могла придумать подходящее название, а он однажды оказался рядом, когда я говорила об этом с миссис Линни. Знаете, у него в Тонтоне магазин канцелярских товаров, поэтому он много знает про книги и всякие вещи, и он прямо сказал: «Почему бы не назвать пьесу „Золотое счастье любви“?» По-моему, он очень умный, правда? Я посвятила пьесу ему. Ну, до свидания, нам пора идти.

Все надели резиновые сапоги и плащи, и нянька завязала Майклу под подбородком клеенчатую шапочку, которую он тут же снимет, как только свернет за угол. Тетя Винифред не хотела, чтобы они уходили. Иногда она много дней не заглядывала к детям, а иногда заискивала перед ними, словно что-то потеряла и надеялась, что они помогут ей найти потерянное. Дети вприпрыжку помчались под дождем, крича:

Бежим мы в театр после чая,

Дождя и луж не замечая, —

спрыгнули с террасы в лужу на дороге, пролезли сквозь мокрую листву в сырую зелень буков. Мэри оглянулась на секунду и увидела, что тетя Винифред стоит во французском окне и глядит им вслед, прижимая к груди книжку. А проливной дождь отскакивает от каменной террасы, словно у тетиных ног маршируют крошечные солдатики.

* * *

Хотя актеры, на каждого из которых приходилось по три роли, путали свои реплики, хотя Майкл упрямо путал фразы и придумывал свои, хотя Сара, игравшая королеву-мать, в первом акте потеряла панталоны, пьеса имела оглушительный успех. Явились все взрослые и сидели на всем, что было в доме: стульях, табуретах, скамейках и деревянных ящиках, а бабушка в своем плетеном инвалидном кресле восседала в центре. Миссис Коттерел привела Пузыря, но он так разозлился, что ему не дали роль, что пригрозил устроить припадок, и его пришлось спешно увести домой.

Няньки с неохотой доверили Джулию и новорожденного Джона заботе миссис Уилкокс. Та заявила, что не поклонница театральных постановок, и устроилась на боковой скамейке. Кое-кто из домашней прислуги стоял у задней стены, словно пытаясь не выделяться на ее фоне.

Зрители смеялись во всех положенных местах, и совсем немногие там, где не надо, а Маргарет в роли дворецкого вызвала переполох среди зрителей, когда встряхнула декантер с жидкостью Джейса, изображавшей портвейн.

– Портвейн не трясут! – закричали одновременно дедушка, дядя Гай и дядя Тим, и Маргарет растерянно застыла, взмахивая ресницами за толстыми стеклами очков и беспомощно глядя на мать.

– Все в порядке, доченька, – прошипела тетя Грейс, подняв глаза от своего вязания, – все очень мило, продолжай!

Мэри, сидевшая на стуле, пнула Маргарет по лодыжке, а Деннис, нетерпеливо ждавший за окном своего выхода, обозвал Маргарет «глупой задницей» и велел продолжать.

Перед последним актом он вышел из-за занавеса в бархатном плаще, подбитом ватой, который был найден на чердаке в сундуке с одеждой, и произнес речь, родившуюся, как решили дети, в результате долгого опыта общения с родителями.

– Леди и джентльмены, в следующем акте во время сцены казни мы просим матерей (тут он бросил взгляд на собственную мать) оставаться на местах и не бежать к сцене, так как на самом деле все не так опасно, как кажется. – После такого настораживающего объяснения импровизированный занавес, перекинутый через веревку, рывками раздвинулся, и зрители увидели висящую петлю. Тетя Мавис тихонько охнула. Бабушка сказала «О, Господи!», а Тэгги за ее спиной сказала: «Вы будете смотреть на это?», и мохнатые черные гусеницы, заменявшие ей брови, поползли высоко на лоб.

– Жутковатый пустячок, можно сказать, почти Чехов, – пробормотал дядя Гай. Он вытянул длинные ноги и откинулся на спинку стула, готовый насладиться сценой. Нелишне сказать, что, когда Сара в роли сэра Эгберта Корсиканского, в бриджах Денниса для верховой езды, в сапогах и зеленой атласной блузе матери, упала в открытый люк с петлей на шее, все матери и няньки бросились в едином женском порыве к сцене с громкими протестами. Пьеса резко оборвалась. Деннис не смог произнести завершающую фразу: «Дорогая, я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел». Не получился и финальный поцелуй.

– Но я ведь предупредил вас… – протестовал Деннис среди общего шума. – Ох, эти женщины! – Пожав плечами, он сошел со сцены и присоединился к мужчинам.

Мэри была в таком восторге от успеха пьесы, что ее совсем не огорчил несвоевременный финал, хотя она и была разочарована, что осталась без театральных объятий Денниса. Сильнее всех расстроился Майкл – ведь он, в колпаке палача, готов был