Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

5

Вдруг выяснилось, что собственное тело для меня загадка. Долгие годы я мирилась с тем, что не понимаю своих мыслей и желаний, но хотя бы тело полностью мне подчинялось. Я знала, как окинуть мужчину беглым взглядом и тут же отвести глаза. Знала, что у меня густые волосы, которые красиво падают на шею, когда я поворачиваю голову. Знала, как выглядит моя рука, когда я держу стакан, и мои плечи, когда я ими пожимаю. Движениями своего тела я умела притягивать одних людей и отталкивать других. Я понимала, как это работает. Однако за шесть месяцев все поменялось.

Первой взбунтовалась грудь – она разбухла и полезла из-за выреза платья, словно предупреждая о том, что ждет меня впереди. За ней последовал живот. С каждым днем было все труднее не обращать на него внимания и убеждать себя, что этот ребенок не имеет ко мне отношения. Он пинался и прижимался к моей спине и бокам. Он двигался взад-вперед, словно пловец, пересекающий Ла-Манш. Я была помещением, сданным в аренду, местом проживания. Из-за этого я все время злилась, вечно хотела есть, быстро утомлялась и меня тошнило. Из-за этого волосы у меня стали гуще, а кожа покраснела. По ночам я предпочитала лежать на спине и неуверенно водить руками по растянутой коже. Моя жизнь больше не принадлежала мне и превратилась в еще одну жизнь, отколовшуюся от моей. Это существо будет расти помимо моей воли, и потребность расти будет у него такой острой, что в конце концов оно покинет мое тело и очутится на руках той хорошей матери, которая будет о нем заботиться, кормить его, включать для него ночник и качать, если оно заплачет. И оно будет тянуться к ее груди, а не к моей.

– Почему ты не хочешь об этом говорить? – спросила Энджи.

Она сидела на кровати, скрестив ноги и уложив живот на колени, и вязала крючком детскую шапочку. На вязанье она не смотрела – ее рука двигалась автоматически. Крючок сам по себе подхватывал нить тонкой ярко-розовой пряжи и плел из нее петли.

– О чем тут говорить?

– Что с тобой, Роуз? Ты в зеркало давно смотрела? А под ноги себе? Господи, мне иногда кажется, что ты и в ванну ложишься в одежде, если можно так выразиться. По идее, у нас сейчас счастливое время. Ребенок ведь на все реагирует, на все наши мысли, вообще на все. И все это напрямую попадает к нему через кровь, еду и прочее. Надо вести себя так, будто ты от этого в восторге. Я имею в виду, что, даже если это не так, надо притворяться.

– Если ребенок в курсе того, о чем я думаю, то велика вероятность, что он догадается, что я притворяюсь. – Я расчесывала волосы, что превратилось у меня в своего рода манию. Моим утешительным призом за утрату красоты стали волосы – густые, похожие на лошадиный хвост, и почти такие же длинные.

– Не обязательно заниматься чем-то особенным, ты же понимаешь. Веди себя как беременная, вот и все. Вяжи, например, или займись еще чем-нибудь.

Ее крючок продолжал сновать туда-сюда. Энджи ни на секунду не прерывала работу. Она уже связала добрую дюжину кофточек и крохотных носочков и вышила розовые бутоны на воротничке комбинезончика («Для моей Роуз Шэрон», – любила она повторять).

– В данный момент я ее мама. Я – единственная во всем мире, кого она знает. И я забочусь о ней. Я же права? – Она приподняла болтающуюся на нитке розовую шапочку. – Теперь, когда мне известно, что это девочка, мне гораздо интереснее. И я могу выбирать цвет. Этот тебе нравится?

– Очень красиво, – похвалила я.

– Свяжу тебе такой же.

Я отмахнулась от ее предложения.

– Господи Иисусе, ты же не собираешься отправить свою девочку в большой мир совсем без вещей? – Энджи складывала все связанное в коробку, которую собиралась отдать в больнице старшей медсестре.

Я изо всех сил старалась выбросить из головы ребенка Энджи, который не выживет и никогда не наденет эти одежки. Если я буду думать о нем, то вообще не смогу разговаривать с Энджи из страха нечаянно проболтаться. Нет, ни за что.

– По-моему, тот, кто возьмет на себя бремя удочерения, справится и с покупкой одежды для младенца, – сказала я. – Я хочу быть честной с собой. Мне не нравится себя обманывать.

Лицо Энджи потемнело. Она изо всех сил стиснула шапочку, сжав ее в шарик.

– О господи, Энджи! – поспешила я исправиться. – Ну зачем ты так? Я просто хотела сказать, ты имеешь право делать то, что считаешь правильным для себя, а я – то, что считаю правильным для себя.

Но было поздно – она расплакалась. Ничего особенно плохого в этом не было. Мы все начинали рыдать по щелчку пальцев. Любая ерунда вызывала у нас шквал эмоций. Мы могли часами всхлипывать после сентиментальной телевизионной рекламы. Я отложила щетку и присела рядом с ней на кровать. Она обняла меня за шею и спрятала лицо у меня в волосах, продолжая заливаться слезами. Я обняла ее. Она по-прежнему была совсем худенькой, и я без труда обхватила ее спину. Я поцеловала ее в голову. Мне казалось, что я держу в руках крохотную хрупкую птичку.

– Это все, что у меня есть. – Ее голос прерывался на каждом слове.

– Да-да, конечно, – прошептала я. – Прости меня.

– Я не могу, не могу, – повторяла она.

– Я знаю. – Я покачивала ее, прижимаясь щекой к ее волосам, пока рыдания не стихли.

Возможно, мы только в этом и нуждались. Может, мы и плакали только ради того, чтобы кто-нибудь обнял нас мягкими руками и прижал к себе.

– Шапочка очень симпатичная, – шепнула я. – У твоего ребенка будут самые красивые вещи на свете.

Энджи пару раз прерывисто вздохнула, и я протянула ей бумажный платок. Она вытерла глаза и высморкалась.

– Я жуткая плакса. – Она слабо улыбнулась. Шторм стих так же быстро, как налетел. – Можешь представить меня в роли матери?

– Ты рыдала бы каждый раз, как ребенок заплачет.

– Сидим вдвоем на полу и истошно ревем.

– Не очень воодушевляющая картина, – заметила я.

– Но у этого ребенка будет потрясающая мать. – Она все еще шмыгала носом. – Я вижу ее в своих мечтах. У нее золотые волосы. Она очень крупная женщина, ширококостная, как Беатрис, и высокая, как ты. И она всегда хотела такого ребенка, как мой.

– А отец – доктор.

– Точно, – согласилась она, обрадовавшись, что я хоть раз не возражаю. – Но он часто бывает дома