Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Католичек в «Святой Елизавете» было не так много. Они выдавали себя за католичек, потому что все мы жили в атмосфере лжи и никто не ждал от нас правды. В любом случае им больше некуда было деваться – приютов для незамужних протестанток в те времена не существовало. Они принимали Святое причастие, чтобы избежать расспросов. Когда священник, вспоминая Тайную вечерю, вещал: «Сие есть тело Христово. Счастливы те, кого Он призовет к Своей трапезе», по их лицам пробегала какая-то искра. Они с удовольствием присоединились бы к нам, поедателям плоти, тем, кто верует в то, что мы вкушаем не просто символ, а настоящее Тело Господне. Плоть Его и кровь. А может, они думали, что если про себя будут повторять, что это просто хлеб и вино, то съеденное и выпитое так и останется просто хлебом и вином и никому от этого не будет хуже. Лучше уж проглотить эту дрянь, зато получить крышу над головой. Они опускали свой баптистский подбородок на баптистскую грудь, произносили: «Господи, я не достойна принять Тебя, но вымолви слово, и я исцелюсь» – и отходили в сторону, неуклюже протискиваясь между скамьями и ощущая на своем розовом языке вкус Спасителя мира.

Но только не я.

Я не принимала Святое причастие с тех пор, как уехала от Томаса. Я не могла исповедаться в своем грехе, поскольку не раскаивалась, а без исповеди нельзя причаститься. Вся моя жизнь целиком состояла из лжи, но в этом единственном вопросе мне хотелось быть честной. Лгать пред алтарем Господним, говорить, что я чиста душой, если это неправда, недопустимо. Я верила, что нет страшнее греха, чем обманывать Бога. Он не имеет права прощать меня, решила я и упорно стояла на своем, что выводило из себя преподобную мать Коринну.

– Мне не нравится, как ты себя ведешь в «Святой Елизавете», – чеканила она голосом, лишенным намека на эмоции, что служило у нее признаком высочайшего градуса злости. – Но это касается только нас, нашей семьи. Однако, когда мы приходим в церковь Воплощения, ты обязана занимать место в общем строю. Ты меня поняла?

– Поняла, – отвечала я, готовясь к тому, что меня выгонят.

Этот обмен репликами происходил у нас в первое воскресенье каждого месяца. Спорить с ней или пытаться что-то объяснить не имело смысла. Я тупо соглашалась, зная, что в следующем месяце все повторится. Я была беременна, и до родов мне оставалось не так уж много первых воскресений.

– Ты лгунья, Роуз, – обвинила меня мать Коринна.

Ее голос по-прежнему звучал ровно, но я чувствовала, что в нем нарастает напряжение, и видела, как надуваются тонкие вены у нее на висках.

– Да, преподобная мать.

– То есть ты это признаешь?

– Да.

– На этот раз я потребую от тебя обещания. Пообещай, что в следующее воскресенье пойдешь к причастию.

– Хорошо, – сказала я. – Обещаю.

Но в воскресенье я кое-как сдвигала влево свой раздутый живот, заставляя соседок перебираться через меня. Я не получала удовольствия от своего отказа, но и неловкости не испытывала. Неловкость – это чувство, от которого следует избавиться прежде всего, если хочешь выжить в наших условиях. Я спокойно пропускала причастие, лишаясь возможности вернуться на свое место с гостией во рту и с сознанием того, что Господь отныне со мной. Однажды мать Коринна села рядом со мной и впилась мне в запястье ногтями, да так, что выступила кровь. Остальные в это время по очереди шептали: «Аминь!» – получив тело Христово. Но не могла же она рассчитывать, что таким образом заставит меня к ним присоединиться.

После мессы нас вели в цокольный этаж церкви и раздавали пончики и молоко. В нашу обязанность входила беседа с благотворительницами. Мы заходили в длинную комнату со стенами из серых бетонных блоков и садились на складные стулья за металлические столы. Окна располагались у нас над головой, и их почти полностью закрывала шелестящая на ветру листва. На стенах висели написанные фломастерами старые объявления о церковных службах и мероприятиях воскресной школы, а также карандашные рисунки, изображающие схватку Даниила со львом. Прием давался нам труднее, чем месса, потому что многие женщины приходили с маленькими детьми, а в помещении было достаточно тесно, чтобы мы могли почувствовать их запах. Однажды у меня на глазах женщина дала Энджи подержать своего младенца. Осторожно положила малыша ей на руки, подсунула ладонь Энджи ему под затылок и заявила, что они очень мило смотрятся вместе. В первую минуту я решила, что эта женщина сошла с ума, а потом догадалась, что она просто дура. Энджи побледнела и замерла, окаменев, словно придавленная весом этого ребенка.

– Из вас выйдет очень милая мамочка, – сказала женщина и поправила младенцу одеяльце.

Энджи стояла неподвижно, как будто схватилась за забор, через который пропущен ток, не в силах от него отойти и даже шелохнуться, и терпела пытку тысячей вольт, пронзающих ее вены.

– Дай-ка мне. – Я забрала ребенка из ее ледяных рук.

Энджи шагнула в сторону и, спотыкаясь, двинулась к выходу, не проронив ни слова. Наверное, это был единственный добрый поступок, совершенный мной за долгие годы. Боль Энджи стала моей, хотя я к этому нисколько не стремилась. Младенцу было не больше месяца, и до меня доносился голос женщины, рассказывающей о своих родах. Славная мордашка. Купола щечек. Запах молока. Мне безумно захотелось сунуть себе в рот его ручку, прижать к лицу его тельце. У меня было ощущение, что я впервые в жизни взяла на руки ребенка.

– Пожалуйста. – Я наконец передала ей младенца, про себя мечтая, чтобы она никогда его не забирала.

– Они ужасно быстро становятся тяжелыми, – заметила она. – Иди ко мне.

Я ответила что-то нечленораздельное и направилась к двери, спеша глотнуть воздуха. Я чувствовала себя разбитой.

– Хорошо бы упиться в зюзю, – мрачно сказала Энджи, когда я подошла к ней. – Чертовы тетки. Чертова благотворительность. Пошли они все на хрен.

Когда она вытаскивала из своей большой сумки браслеты и серьги, которые мать Коринна не разрешала надевать в храме, руки у нее дрожали.

– Пошли вы на хрен. – Она повернулась в сторону церкви.

В Оуэнсборо, штат Кентукки, баров не было. В городе действовал сухой закон. Впрочем, даже если бы здесь имелся хотя бы один бар, он все равно не работал бы в воскресенье. Я уже давно не пила ни капли, но найди мы в тот день бар, город запомнил бы нас надолго.

После церкви нам давали полтора часа, чтобы пройтись по городу и потратить