Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Но теперь здесь рады вас видеть, – сказала я.

– Трудно менять привычки, – хмыкнула она. – Таких, как я, в моем детстве у нас в городе обычно называли старичьем. Старые привычки старого Хабита. Позволь представиться: я – старуха из Хабита со старыми привычками. Но я должна кое в чем признаться. Когда-то я часто подходила к пяти часам вечера к краю леса и смотрела на веранду, где гости собирались за аперитивом. Это было давно, во времена гостиницы «Луиза». Сначала я думала, что сюда приезжают больные, чтобы напиться воды из ручья, но они выглядели так, словно сошли с картинки из модного журнала. Туфли на высоких каблуках, роскошные пиджаки. Компания больных, здоровее которых я никогда не видела. Я боялась об них обжечься. Вот и стояла в стороне.

– Ладно, ты наконец вернулась, – сказала сестра Эванджелина, ставя точку в воспоминаниях. – Роуз и Сон. Это они тебя вернули.

Самый большой рождественский сюрприз мне преподнес Сон. После ужина он зашел на кухню и положил на стол конверт, перевязанный зеленой лентой.

– Что это? – спросила я.

– Открой.

В конверте лежал рисунок стула – маленький карандашный рисунок стула с прямой спинкой. По-настоящему хороший рисунок. Стул как будто висел в пространстве бумажного листа, без опоры на стену или пол. Все линии были прочерчены аккуратно и четко. На обороте обнаружилась надпись: «Счастливого Рождества. Для Роуз от ее друга Сона. 1968».

– Очень красиво. – Я удивилась и немного смутилась, поскольку не приготовила ему подарка.

– Это стул для тебя, – сказал он, отводя глаза. – Он пока стоит у меня. Я решил, что ты сможешь его забрать, когда будешь уезжать. Если найдется место в машине, и вообще. Я не стал приносить его сегодня. Понимаешь, глупо бы было идти сюда со стулом.

– Ты сделал для меня стул?

Он кивнул.

– Вот этот стул?

– Ну да, что тут особенного. Это не трудно. Я смастерил много стульев, столов и тому подобного.

Я перевернула картинку и еще раз прочла написанное на обороте, а потом снова посмотрела на стул.

– С удовольствием посмотрела бы на него.

– Конечно, – согласился он. – В любое время. Он стоит у меня.

– Я хочу посмотреть на него прямо сейчас.

– Но… – засомневался он, – сейчас ведь сочельник. Наверное, сегодня тебе лучше никуда не уходить. Будет куча работы.

Я пошла в кладовую и надела толстую кофту, которая висела там рядом с мешком муки.

– Я хочу увидеть его прямо сейчас, – повторила я.

Мы вышли в темноту, под мелкий снег. Молча пересекли луг и подошли к его домику, где я в окно наблюдала за ним, сидящим в одиночестве. Я заметила, что он хромает сильнее обычного, и хотела спросить, может, от холода у него разболелась нога, но прикусила язык, потому что меня это не касалось. Я все же немного нервничала, как будто поздно вечером шла одна в дом к незнакомому мужчине, а не к Сону полюбоваться на стул. Я прикрыла руками живот. До родов оставалось шесть недель, и мне, конечно, и в голову не могло прийти, что он собирается меня поцеловать и сказать, что я красивая. Красивой я не была.

На пороге мы тщательно вытерли ноги. Жилище Сона походило на кукольный домик: маленькая гостиная, стол в самом центре – за ним он сидел, когда я стояла под окном, – напротив входа кухня, ванная и спальня. Все двери стояли нараспашку. Всюду царила чистота, никаких разбросанных вещей, как если бы он кого-то ждал в гости. Над диваном висел рисунок лошади – наследство времен отеля «Луиза»? На окнах – выстиранные и выглаженные занавески. Все вокруг дышало аккуратностью, как на картинке. Если бы ему пришлось вдруг быстро покинуть дом, посторонний наблюдатель решил бы, что никто здесь и не жил. Дом был для него слишком мал. Мебель рядом с ним казалась игрушечной. Чтобы пройти в собственную дверь, он наклонял голову.

– Вот. – Он показал на стул рядом с диваном. – Вот этот твой.

Я бы сразу узнала этот изящный, но прочный стул с рисунка. Сон сделал его из темного дерева. На сиденье лежала привязанная к спинке кружевная подушка.

– Это мисс Джун смастерила. Она просила не говорить тебе, но вдруг ты подумаешь, что это моих рук дело.

Я прошла вперед и села на стул. Он был удобным, правильной высоты.

– Встань на секунду, – попросил он.

Я встала, а он схватил стул за ножку и легко, как книжечку спичек, перевернул его. На обороте сиденья, тем же почерком, что на рисунке, было написано: «Счастливого Рождества. Для Роуз от ее друга Сона. 1968». Он вырезал эти слова по дереву.

– Так ты всегда будешь знать, что это твой стул.

Я поблагодарила его и провела кончиком пальца по буквам.

Этой ночью все мои мысли крутились вокруг подаренного стула. Я как будто возвращалась в мир, где мне принадлежали реальные вещи. Когда-то у меня были стулья. Стулья, и лампы, и пружинный матрас с тюфяком, посуда, книги и пластинки. Теперь все это исчезло. До сегодняшнего вечера у меня не было ничего, что позволяло мне надеяться, что однажды у меня снова появится дом. А с этой минуты я владела стулом. С вырезанным на нем моим именем, что доказывало: при любых обстоятельствах этот стул останется моим.

После Рождества прошло три дня, и все как-то потускнело. Наряженная елка простоит до Нового года, но Рождество миновало, и мы ждали, когда оно канет в прошлое. Мы ели сэндвичи с индейкой, и суп из индейки, и мясной пирог с индейкой, как будто попали в ловушку с недоеденными рождественскими остатками. Двадцать шестого декабря весь день валил снег, не позволяя даже ненадолго выйти на улицу. Сестры пугали нас, что мы упадем, и рассказывали истории про девушек, которые пошли гулять в снегопад и упали, и ничем хорошим это не кончилось. Всю беременность меня раздирали противоречивые чувства, но сейчас я отчетливо понимала, что наступает заключительный этап. Я уже проделала такой большой путь, что во мне поселился страх, как бы чего не случилось, и этот страх заставлял меня сидеть дома и все время смотреть под ноги. Из кухонного окна я видела свою машину, укутанную белым снежным одеялом. Она как будто легла в зимнюю спячку.

После обеда на кухню пришла Энджи. Ее срок наступал за неделю до меня. Мне не верилось, что ее ребенок умрет, – он активно толкался и быстро рос. Энджи была такой худенькой и тонкокостной, что ее беременность выглядела особенно впечатляюще. Ее