Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Эванджелина? – В ее голосе звенело возмущение.

– Все случилось слишком быстро, – объяснила Реджина. – Она просто их родила. Она себя нормально чувствовала, а потом раз – и родила. Я разбудила Энджи и Роуз, и они позвали сестру Эванджелину. Ни на что больше не было времени.

– Почему ты не пришла ко мне? – спросила она меня.

Она была в бешенстве. Кровь впиталась в тюфяк и в ковер.

– Я не до конца проснулась, – ответила я. – На автомате пошла к сестре Эванджелине. Я плохо соображала. Ну, она поднялась со мной, чтобы проверить, что происходит, и тут все и случилось.

Реджина промывала младенцу глаза и стирала кровь с его открытого рта. В холле начали собираться девушки. Вскоре все уже рвались в комнату. Каждой хотелось посмотреть на то, что ждет и ее. Беатрис держала в каждой руке по сыну и смеялась, смеялась, смеялась. Пришла сестра Бернадетта, и мать Коринна распорядилась вызвать «скорую». Она приехала только через час. Сестра Эванджелина давила на живот Беатрис и мяла его, пока не вышел послед, который она подхватила и отнесла в мусорную корзину.

Я проводила Беатрис до «скорой» и еще немного прошла за машиной по дороге. Падал густой снег, и при вращении колеса слегка проскальзывали. Возможно, кто-то окликал меня, но я ничего не слышала, а может, никто и не окликал. У меня было ощущение, что все остальные ослепли и на ощупь блуждают по коридорам, и только мне удалось выйти на улицу. Впрочем, не исключено, что кто-нибудь еще тоже вышел. Но даже если так – что я могла для них сделать? За последние сутки я потеряла способность о ком-то беспокоиться, до капли исчерпала этот источник. Беатрис, Энджи, сестра Эванджелина, несчастная Реджина… Мне следовало бы подумать о них, но вместо этого я провожала глазами машину «скорой помощи», растворяющуюся в сплошной белизне, пока не остались только красные мерцающие огни. Потом исчезли и они. Я плотнее запахнула у горла халат. Я была в ботинках – значит, успела обуться. Я знала, что будет холодно, но сейчас не чувствовала ничего, кроме сырости.

Лишенная защитной оболочки волнения, я обрела пронзительную ясность мысли. Впервые четко увидела, как просыпаюсь на следующее утро в больнице. Одна. Я не такая храбрая, как Беатрис. Я не сумею выиграть эти несколько часов. Но даже если бы сумела, мне бы их не хватило. Я могла бы вернуться к Томасу. Он примет меня обратно, в этом я не сомневалась. Счистить снег с машины – и вперед. Он будет счастлив и упадет на колени в восторге от того, что я вернулась. Что мы вернулись. Я могла бы поехать к матери, которая спрячет меня от Томаса, или вернуться к Билли в Арканзас. В общем, отправиться куда-то, где удастся сохранить этого ребенка. Я представила себе, как плачут от умиления хорошие родители, причитая: «О, наша доченька!» Ничего, для них найдутся другие доченьки. «Святая Елизавета» постоянно вспахивает плодоносные поля, на которых произрастают младенцы. Но для меня время отказываться закончилось. Я хотела получить что-то для себя.

Я шла и шла сквозь снег, как будто стремилась непременно добраться в какое-то место. Перебирать ногами становилось все труднее, потому что на обувь налип снег. Я не разбирала дороги. Вокруг было белым-бело; черные линии по краям могли быть деревьями, или гостиницами, или городами. Это должно было меня обеспокоить, но, как я уже говорила, на беспокойство меня не хватало. Я вспоминала поставленные в церкви свечки и все те годы, когда я ждала от Бога знака. Я думала об этом долго и напряженно, а потом приняла решение.

«Я ошиблась, – сказала я себе. – Я неверно истолковала этот знак. Это вообще не было знаком. Я же была хорошей, Господи, и Тебе это известно. Давно известно. Вряд ли Ты забыл об этом».

Я сунула руки в карманы и принялась описывать небольшие круги.

– Я обещала, что всегда буду исполнять Твою волю, если Ты хотя бы намекнешь мне, в чем она состоит. Ты слышишь меня? – Я кричала, и снег набивался мне в рот. – Любую Твою волю. Любую! Но, проклятье, объясни мне, в чем Твоя воля!

– Роуз! – позвал меня голос.

Я завертела головой, но никого не увидела. Я надеялась на быстрый отклик.

– Господи, девочка, я всюду тебя ищу.

Ко мне сквозь белизну пробивалась громадная фигура, достаточно крупная, чтобы оказаться Сыном человеческим. Он так любил людей, что послал к ним Своего единственного Сына.

Сон снял пальто, укутал им меня, превратив в подобие пачки газет или вязанки дров, и взял на руки.

– С кем ты разговаривала? Что ты кричала?

Я ему не ответила. Я следила за летящим снегом, за темной твердью, то приближающейся, то отдаляющейся. Я скакала на лошади. Меня несли на руках. Во мне пять футов десять дюймов роста. Меня ни разу не брали на руки с тех пор, как у меня лопнул аппендикс и школьный инспектор, отдуваясь, тащил меня вниз по лестнице к себе в машину. Дело было летом, в жару, я вся горела от высоченной температуры и чувствовала, как он пытается удобнее распределить мой вес. Но сегодня на нас валил снег, он сек мне лицо, а я была необъятной, два человека в одном, я и моя дочка, обе в его руках, которые ни разу не дрогнули. Эти руки были даже больше нас. Он шел гигантскими шагами. Я посмотрела вниз и увидела наши следы; они тут же заполнялись снегом и сливались с мягкой белизной пейзажа, как будто никто и не прошел только что по этому лугу.

Мы добрались до дома Сона, потому что он был ближе гостиницы. Сон уложил меня на свою кровать и снял с меня ботинки. Растер своими ручищами мои ступни и ладони, а потом стянул шерстяную фуфайку, расстегнул рубашку, прислонил мои ноги к теплой груди и продолжил их растирать. Затем он укутал меня одеялом. Он все время двигался, не останавливаясь ни на секунду.

– Не вздумай мне замерзнуть, – обратился он к моему ребенку, и его голос дрожал.

Я частично пришла в себя и тоже забеспокоилась о малышке.

– Все будет хорошо, – постаралась я успокоить Сона.

Он глянул на меня, смущенный тем, что я его услышала.

– Тебе надо переодеться. Сними эти мокрые тряпки, – распорядился он. – Сможешь сама?

Я кивнула.

Он принес мне рубашку, свитер, какие-то длинные кальсоны и носки. Все это было мне велико даже в моем положении.

– Надевай, – велел