Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Не надо, Роуз. Прошу тебя.

– Сесилия, – повторила я. – Ее будут звать Сесилия.

Сон

1

Есть столько прекрасных женских имен. Каролина. Эмили. Бесс. Эти три пришли мне на ум первыми. Еще есть имена на случай, если хочешь доставить удовольствие хорошему человеку. Энджи, Эванджелина, Джун. Или Беатрис, раз уж она в некотором роде соединила нас. Роуз могла бы назвать дочку Элизабет в честь святой Елизаветы или Луизой, как отель. В больничной сувенирной лавке я купил книжку под названием «Выбери имя новорожденному». Вообразить невозможно, сколько там классных имен, таких, про которые ты в жизни бы не подумал. Например, Мадлен. Или Изабель. Было только одно неподходящее имя. Но именно его и выбрала Роуз.

Сесилия.

Оставшиеся до родов недели я умолял Роуз изменить решение. Однажды я даже попытался проявить твердость. «Ты не сделаешь этого», – выпалил я за завтраком и посмотрел на нее в упор, надеясь напугать. Но я забыл, с кем имею дело. Роуз не испугалась. Даже не рассердилась. Просто молча взяла со стола мою тарелку и унесла ее; живот у нее так выпирал, что я вообще не понимал, как она передвигается. Наши взгляды встретились, и у нее на лице я прочитал вопрос: кто ты такой, чтобы обсуждать имя моего ребенка?

– Роуз, – попросил я, – послушай.

– Все, хватит, – ответила она. – Мне пора на работу.

Я даже не заметил, когда она успела вымыть посуду и надеть пальто. Она шла готовить завтрак для двадцати пяти девушек, ни одна из которых не должна была родить раньше, чем она. Она продолжала работать на кухне. Оставалась там до последней минуты и как раз месила тесто для именинного торта, когда на плиточный пол хлынула вода.

Роуз сильная. Единственная из знакомых мне женщин, кто чувствовал себя такой же крупной, как я. Не потому, что она высокого роста, но у нее большие руки и ноги и крепкие плечи. Когда видишь красивую маленькую женщину, например такую, как Сесилия, у тебя возникает желание взять ее на руки. Спрятать в карман и показывать людям: смотрите, какая красивая штучка у меня есть. Но красотой Роузи не смог бы завладеть никто. Стоило ей войти в комнату, и она тут же заполняла ее собой. Помню, впервые я увидел ее на веранде рядом с Энджи. Своей тенью Роуз заслоняла всех остальных девушек. Белая шея, изгиб бедер под вытертым хлопком синего платья, линия бровей под темными волосами. Я тогда удивился: зачем она тут? Какой мужчина мог позволить ей уйти?

Но я никогда о нем не спрашивал, а она не спрашивала меня о Сесилии, если не считать вопроса, любил ли я ее. Когда мы лежали ночью в постели, она внимательно рассматривала ее имя на моем плече. Притворялась, что интересуется самой татуировкой.

– Больно было? – спросила она как-то.

– Не помню. Это было давным-давно.

– Наверное, больно. Иголки! – Ее передернуло.

– Наверное.

Боль – одна из таких вещей, которые дают большим преимущество перед маленькими, поэтому мне с трудом верилось, чтобы иголка, гуляющая по моей руке в семнадцать лет, причинила мне серьезное страдание.

Мне нравилось лежать в постели с Роуз, вдыхать запах ее теплой кожи, гладить у нее, спящей, ребра. Все у нее было большим: живот – настоящая гора, грудь и ноги – гладкие, разбухшие, округлые. С ней рядом я не чувствовал себя одиноким, как это бывало с другими женщинами. Не стану утверждать, что их было так уж много, но достаточно, чтобы в этом убедиться. Во сне наружу выходит все, что в женщине есть мелкого. Когда им что-то снится, они цепляются своими маленькими ручками за край подушки. Возле них я чувствовал себя громадным и боялся, что, проснувшись, они меня испугаются. Я никогда не дотрагивался до них, пока они спали. Но Роуз могла постоять за себя и дать отпор кому угодно. Даже после рождения ребенка, когда ее тело вернулось к нормальным размерам, она все равно оставалась соразмерной мне. Было в Роуз что-то такое, что делало ее собой, и причина не в ее габаритах. Я бы сказал, она много чего повидала. Когда мы поженились, мне исполнилось сорок пять, а ей не было и двадцати четырех. Я всякого насмотрелся – больше того, что сможет простить мне Господь, – но не больше, чем Роуз. Даже почти не зная ее, я в этом не сомневался.

Только в первый месяц брака мы были вдвоем – если в соседстве со «Святой Елизаветой» можно говорить об одиночестве. Мы с Роуз, как и раньше, почти не бывали дома. Мы к этому привыкли. Иногда мне казалось, что ничего не изменилось. Я по-прежнему ужинал на кухне, где она наводила порядок; когда она мыла посуду, я поглядывал на ее грудь под мокрым фартуком и быстро, пока она не заметила, отводил глаза. А потом напоминал себе: она же моя жена, так какого черта! Я же смотрю, как она выходит утром из ванной, большая, как сама жизнь. Вот я и твердил себе, что имею полное право смотреть на нее и мне нечего стесняться, – но сам в это не верил.

Когда человек доживает до моих лет, он не очень-то надеется на перемены. Наступает зима, и ты затыкаешь щели в окнах. Летом натягиваешь москитные сетки. Одна за другой лопаются трубы. Когда покрасишь все стены внутри и снаружи, пора начинать заново. Ты один и всегда будешь один. Это настолько очевидно, что бессмысленно об этом говорить. И ты перестаешь об этом задумываться, а вскоре перестаешь задумываться вообще.

И вдруг появляется Роуз. Ты восемнадцать лет смотрел, как приходят и уходят беременные женщины. И тут она. С первого дня, как я ее приметил, я ловил себя на том, что ищу ее. Я надеялся столкнуться с ней, когда приходил утром. Заявлялся вечером на кухню, чтобы увидеть ее. Я так давно отвык от чего-то подобного, что сперва даже не сознавал, что делаю. А через некоторое время мне вдруг стало одиноко по ночам. Я и не помнил, когда в последний раз чувствовал одиночество. Я все думал и думал о ней, представлял, как она мокрой рукой заправляет за ухо волосы, как дует на ложку с супом, пробуя, хватает ли соли. Меня тянуло к ней. Не так, как тянуло к женщинам в семнадцать лет, и не так, как тянуло к Сесилии, когда мне хотелось ощутить ее