Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

двадцать восемь лет назад. Сегодня меня вновь вела туда любовь. Правда, на этот раз я не был пьян, и мне было не семнадцать, и я был один. Но все равно я отправился туда из-за Сесилии. Я не суеверный. Не то чтобы я думал, будто каким-то образом ко мне вернулась Сесилия. Я делал это ради дочки, ради новорожденной девочки, которая получила ее имя.

Всегда считалось, что лучше всего набивают тату возле военных баз, но не ехать же за такой ерундой в Форт-Кэмпбелл. В Оуэнсборо какая-то цветная женщина делала тату на дому. Я услышал о ней много лет назад в баре, когда один напившийся парень задрал штанину и продемонстрировал на голой ноге панораму Мемфиса, наколотую вокруг шрама, который он заработал на Второй мировой войне. Мне запомнился ряд чистых аккуратных домиков; уродливый красный шрам от пули она оставила, превратив его на рисунке в реку Миссисипи.

– У нее перед домом стоит щит, – объяснил мне тот парень, проводя пальцем по линии крыш, словно впервые увидел их у себя на ноге. – С надписью «ТАТУ». Ну, знаешь, обычный такой щит, вроде «ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА» или «ПРОДАЕТСЯ». Только у нее написано «ТАТУ». Где, интересно, она его откопала?

Не факт, что она по-прежнему этим занимается. Я разговаривал с тем парнем много лет назад и понятия не имею, сколько лет он носил на себе Мемфис до того. Но жители здешних мест мало меняются, хотя, конечно, умирают. Почему бы не попробовать? Я немного поколесил по другой стороне города и спросил у цветного парнишки на велосипеде, знает ли он женщину, которая набивает тату.

– Мамаша Мейми. – Он знаком велел мне следовать за ним.

Не очень-то легко вести грузовик медленно, чтобы не обогнать велосипедиста. Особенно этого парня, который явно не торопился привести меня в нужное место. Мы миновали несколько улиц, идущих то вверх, то вниз, свернули в переулок, и я увидел тот самый щит, что описывал чувак из бара. Славный паренек вывел меня прямо к входной двери, потому что уже темнело и вряд ли я нашел бы ее сам.

– Эй, друг! – крикнул я через окно, собираясь дать ему четвертак, но он, не оборачиваясь, уже катил к вершине грязного холма.

Я припарковал машину и вышел. В те времена на юге Кентукки забраться в район цветных было примерно то же самое, что попасть в другую страну. Ты мог жить по соседству, буквально в трех кварталах, а то и ближе, например через пустырь, то есть совсем рядом, но, если дела у тебя шли прилично, шансов оказаться там у тебя было не больше, чем вдруг перенестись в Калифорнию. Люди просто не смешивались. Городское собрание не принимало никаких решений, никто не прочерчивал границы, которые нельзя пересекать, – все всё понимали и так, и каждый нормальный человек, неважно, цветной или белый, придерживался принятых правил.

Очутившись в этой части города, я для начала огляделся. Улица была грязной и темной, только лежащий на земле снег выделялся светлыми пятнами. Я смотрел на дома с одинаковыми крылечками, на каждом – пара стульев, штабель большущих пустых корзин, корзины с дровами или с пустыми бутылками из-под кока-колы. Смотрел, как отодвигаются занавески на окнах и в них появляются и тут же исчезают чьи-то лица. Всем хотелось знать, что забыл на их улице белый великан, хотя все видели, напротив какого дома я остановился. Они давали мне понять: они меня засекли и, если что-нибудь случится, вспомнят, как я выгляжу.

В феврале быстро темнеет, а я спешил вернуться в больницу, пока не истекли часы посещения. Я постучал, и мне открыла девочка лет четырнадцати. Чтобы посмотреть мне в глаза, ей пришлось задрать голову.

– Чего тебе?

– Я к мамаше Мейми.

– За тату?

Я кивнул.

– Деньги есть?

Я сказал, что есть.

Она быстро шагнула назад и распахнула дверь, пропуская меня в дом. На ней были джинсы и тонкая желтая рубашка с отрезанными рукавами. В месте разреза торчали лохматые желтые нитки. Гладко зачесанные волосы она стянула в высокий хвост.

– Что будешь набивать? – спросила она и ткнула пальцем в стул возле кухонного стола, чтоб я сел.

– Дату, – ответил я. – Только сегодняшнюю дату.

– Значит, четыре цифры и две черточки. Все вместе шесть баксов. Положи деньги на стол, у меня перед глазами. А то есть такие, обещают заплатить, а как получат что хотели, поминай как звали. Ты меня понял, надеюсь.

Я кивнул и положил деньги на стол. Через открытую дверь гостиной я видел большой телевизор на тумбе, распятие и старый диван.

– Только не шуми, – предупредила она. – В задней комнате отец отсыпается. Он охранник, вкалывает в ночную смену. – Она мыла над кухонной раковиной руки. – Ненавидит, когда его будят раньше времени. Где рисовать татушку?

– На плече.

– Ну, снимай рубаху.

Я начал расстегивать пуговицы, но заколебался. Мне не нравилась идея раздеваться, пусть даже просто снимать рубашку, перед ребенком.

– А где мамаша Мейми? – спросил я.

– Я мамаша Мейми, – ответила девчонка, отводя глаза.

Я накрыл ладонью лежащие на столе шесть долларов.

– Не может быть. Если только ты не начала заниматься этим в четыре года.

Она вытерла руки и достала из кладовки большую коробку для рыболовных принадлежностей.

– Наверно, раньше ты приходил к моей матери. Она тоже была мамаша Мейми. Мы обе Мейми, меня назвали в ее честь, а ее в честь ее матери и так далее. Мы все Мейми. Когда мама умерла, ее иголки перешли ко мне, так что теперь я мамаша Мейми. Давай, снимай рубаху.

Я еще немного подумал и решил – что-то тут не так.

– Нет, – сказал я.

– Я хорошо делаю, – сказала она, вставляя иглу в маленькую электрическую дрель. – Все Мейми хорошо делают. Потому что мы учимся с самого рождения, вот сразу. Первую татушку я сделала брату в восемь лет. Мне пришлось залезть к нему на колени, но моя синяя звездочка у него до сих пор, прямо здесь. – Она ткнула в точку между грудями. – И вышло совсем не плохо. Будь он здесь, я бы попросила его показать.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один. – Она выставила в ряд флакончики с тушью.

– Врешь!

– Не груби мне, мистер. – Она произнесла это, не повысив голоса, но со спокойной уверенностью. – Отец спит в соседней комнате. Лучше тебе об этом не забывать.

И вдруг вскинула голову, готовая положить конец нашей перепалке.

– Время – деньги, – сказала она. – Да или нет?

На улице совсем стемнело. Если где-то в Оуэнсборо и есть другое место, где