Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

набивают тату, скоро я его не найду. А мне требовалось набить сегодняшнюю дату именно сегодня, а не завтра. Завтра это смахивало бы на жульничество. Моя дочка родилась сегодня.

– Ладно, – согласился я и расстегнул рубашку.

Я спустил верхнюю часть комбинезона, снял рубашку и сел к столу напротив четырнадцатилетней цветной девчонки, отец которой спал – если он вообще существовал – в соседней комнате.

– Сесилия, – прочитала она. – Не слишком хорошая работа, если позволишь заметить.

– Это было давно.

– Где будем писать дату?

Я ткнул пальцем под именем:

– Вот здесь.

– Я могу подправить. – Она коснулась букв имени, как когда-то Роуз. – Могу сделать темнее, красивее. Будет выглядеть как новое, даже лучше.

– Нет, – сказал я. – Оставь как есть.

– Правда, я хорошо сделаю. – Ее голос звучал мечтательно. Она протирала спиртом мою руку. – Обе татушки будут выглядеть как набитые в один день. Подмешаю специальные чернила, и новая надпись будет казаться выцветшей. Сразу ты не заценишь, но, когда корочки отвалятся, поймешь, что я была права.

Я улыбнулся. Впервые с той минуты, как я переступил ее порог, я почувствовал, что все будет хорошо.

– Должно быть красиво, – сказал я. – По-настоящему красиво.

– Мы, Мейми, профи, – бросила она. – Наследственность.

Я услышал жужжание иглы и отвернулся. Боли я не боялся, но смотреть, что она со мной делает, не имел ни малейшего желания.

Весь процесс занял у нее несколько минут.

– Супер, – сказала она и выключила свой приборчик.

Стерла салфеткой лишнюю краску и повернула руку надписью ко мне. «Сесилия, 2–6–69». И впрямь получилось хорошо.

– Да, – согласился я. – Ты была права. Отличная работа.

– Да ладно. Давай я тебе еще что-нибудь набью. – Она вдруг превратилась в девчонку: стоя на одной ноге, начала поводить плечами из стороны в сторону.

– Я бы с удовольствием, но мне пора. У меня жена в больнице. Только что родила.

– Как насчет цветочка? Я правда классно цветы набиваю.

– Может, розу? Сможешь нарисовать розу?

– Запросто, – заверила Мейми.

– Тогда нарисуй розочку вот здесь, под датой. Это для моей жены.

Она поменяла иглы и опять включила свою машинку.

– Ты не пожалеешь, – пообещала она. – Будет симпатично.

Я почувствовал, как игла впилась в кожу, и подумал о Роуз и Сесилии – теперь они всегда будут у меня на руке. Всегда будут со мной.

– Я почти закончила. Ты хорошо себя вел, – похвалила она. – Не дергался.

В этот миг в дом вошла женщина. Она громко завопила, и игла, глубоко воткнувшись мне в руку, выскочила и упала на пол. Мейми закричала в ответ, женщина продолжала орать, а я стоял и молча ждал, что будет дальше.

– Черт бы тебя подрал, ты что, паршивка, делала татуировку? – бушевала женщина.

Крупная, она казалась еще массивнее в просторном шерстяном пальто и огромной черной меховой шапке. В руках она держала два пакета из продуктового магазина. Мейми спряталась за меня.

– Он торопился, – произнесла Мейми мне в спину. – Ему надо идти. Он не хотел ждать.

– Ты что, идиот? – Она резко повернулась ко мне. – Позволить ребенку набивать себе тату! Убирайся из моего дома! Давай, вали отсюда!

Я натянул рубаху и почувствовал, что сквозь рукав просочилась кровь.

– Ты бы хоть посмотрела! – попросила Мейми.

– Не на что мне смотреть!

– Я хорошо умею. Не хуже тебя. У меня получается как у тебя.

Я протиснулся мимо Мейми к двери, и мне на секунду захотелось спросить, не она ли набивала тому парню тату с Мемфисом или это было слишком давно, а значит, работала ее мать. Но я ни о чем не спросил, выскочил на улицу, сел в грузовик и включил обогреватель, потому что он у меня очень шумный, а я не хотел слышать, что они там кричат друг другу.

2

До Роуз была Сесилия. До «Святой Елизаветы», до Хабита, до моей дочки. Я в первый раз женился уже немолодым; сорок пять – это больше половины жизни, а знакомые всегда говорили, что я выгляжу старше своего возраста. Но влюбился я впервые совсем юным, таким юным, что мне даже не верится, что это был я. Семнадцатилетним.

На самом деле я полюбил Сесилию еще раньше. Я часто повторял, что любовь к ней родилась вместе со мной, потому что я даже не помню, когда ее встретил. Она – одно из самых ранних моих воспоминаний. Вот мы сидим рядом в воскресной школе баптистской церкви Лайтхаус, и она вырезает звездочки. Вот она с мамой, миссис Стюарт, в магазине – щупает рулоны ткани, мимо которых проходит. Вот она на пикнике Четвертого июля, ей не больше четырех лет, она в желтом платье, с бантом у горловины, читает клятву верности флагу. Но чаще я вспоминал ее не ребенком. Чаще я думал о ней семнадцатилетней.

Хотя в последние годы мысли о ней все реже посещали меня. Со временем воспоминания тускнеют, а лет уже прошло страшно сказать сколько. Когда-то я назвал бы придурком каждого, кто осмелился бы предположить, что я смогу прожить, не думая о ней, хотя бы час, не то что целый день или неделю. Но шли месяцы, и, если честно, я вспоминал ее все реже. Даже под душем или когда одевался; я смотрел на ее имя у себя на руке, но не видел его, а если и видел, то просто буквы и ничего больше. Они ни о чем мне не говорили. И это одна из причин – Господи, их столько, что я вряд ли сумею перечислить их все, – почему я не хотел, чтобы Роуз назвала нашу дочку Сесилией. Мне казалось, что тогда все смешается и до конца своих дней я каждую минуту буду слышать это имя и сам буду произносить его, чтобы позвать ее ужинать или сказать, что пора в школу, и это будет напоминать мне о том, что я старался забыть. Но так и не забыл. И вот это имя получила моя дочка. Когда она подросла и уже начинала лепетать, мы втроем сидели на полу в гостиной и пытались научить ее говорить «Сесилия».

– Се-си-ли-я, – по слогам выговаривала Роуз, придвигаясь к малышке и показывая на нее пальцем.

– Сис-си, – лопотала Сесилия и хлопала себя ладошкой по груди.

– Иди к папочке, Сисси! – Я раскинул руки, и она бросилась ко мне, вскарабкалась на меня, как на дерево, и зарылась личиком мне в шею.

– Не называй ее так! – возмутилась Роуз, вставая с пола. – Это не ее имя.

– Да ладно, ей нравится, и я с ней согласен. – Я