Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Самолет, – повторила она.

– Ух ты, она сказала! – Роуз вышла из комнаты и оставила нас, рычащих на все лады, подражая разным машинам.

Роуз была хорошей матерью. Она кормила новорожденную, как написано в книге Спока. Никогда не жаловалась, если приходилось вставать ночью. Тепло ее одевала. Но было кое-что, о чем никто не говорил, но что, как я думаю, грызло Роуз. Сисси казалась приемным ребенком, как любой другой малыш из «Святой Елизаветы». Белокурая и голубоглазая, она, по словам доктора, ростом еле дотягивала до нижней границы своего возраста. Темноволосые высокие родители в маленьком докторском кабинете выглядели неуклюжими и как будто посторонними. Меня это не особо беспокоило. Чтобы Сисси стала моей, я должен был сделать ее такой, и я это сделал. Другое дело Роуз – для нее она и правда была своей. Но Сисси была похожа на человека, которого Роуз когда-то бросила, поэтому, как ни смешно, о прошлом малышка больше напоминала ей, чем мне.

Ничто не заставляло меня вспоминать Сесилию. Но изредка я ее вспоминал – без всякого повода. Иногда она приходила ко мне во сне, садилась рядом на кровать, брала за руку и разговаривала со мной. Ей по-прежнему было семнадцать, и я всегда стыдился, что я такой старый. Иногда мне чудилось, что я ее вижу, но каждый раз оказывалось, что передо мной на секунду мелькнул силуэт другой женщины, сворачивающей за угол или сидящей за рулем автомобиля. У меня даже сердце замирало, до того они были на нее похожи. Правда, стоило ей поднять лицо, я понимал, что у нее нет даже отдаленного сходства с Сесилией. Это случалось нечасто, но, когда случалось, потрясало меня, и я на пару дней впадал в беспокойство и сторонился людей. И заодно вспоминал все, от начала до конца. Как будто смотрел фильм, от которого невозможно оторваться.

Когда нам было по семнадцать, Сесилия меня любила. И в восемь она меня любила, а в десять не любила; в тринадцать любила, а в четырнадцать нет. Но когда нам исполнилось семнадцать, она сказала, что определилась. Она стала моей девушкой, так это тогда называлось. Я был ей благодарен, потому что годы, когда Сесилия меня не любила, я прожил как в столбняке. Как будто, уходя, она забирала часть меня, самую главную часть. И мне оставалось только ждать.

– Все, пока, – говорила она, одной рукой высвобождая волосы из-под воротника пальто, а я думал только о том, как наклониться и коснуться их лицом. – Не смей, – обрубала она.

Сесилия всегда утверждала, что ее рост – пять футов три дюйма, но в действительности в ней было ровно пять футов, и ни дюйма больше. Она умела казаться выше – ходила с высоко поднятой головой, отводя плечи назад. Знакомые считали, что мы с ней выглядим забавно: я – длинный, она – маленькая. Хотя тогда я еще не был таким высоким, как сейчас, всего шести футов двух дюймов. Я вытянулся позже, после того как в восемнадцать лет уехал из Ашленд-Сити, штат Теннесси. Сесилия ничего не имела против моего высокого роста. Кстати, благодаря этому она каждый раз возвращалась ко мне. Ей нравилось, что я ношу ее на руках. Однажды – нам было по пятнадцать – мы пошли на фейерверк у реки, но она ничего не могла разглядеть. Тогда я встал на колени, а она села мне на плечо, легкая, как птичка, а когда я выпрямился, чуть не задохнулась от восторга. С высоты мир совсем другой, сказала она. Дай Сесилии волю делать что вздумается, уверен, она заставила бы меня повсюду носить ее на плечах. Но она боялась, что со стороны это будет выглядеть странно, и мы использовали этот вариант для особых случаев. Например, если шел дождь и она не хотела промочить ноги, или когда мы возвращались домой с танцев и у нее уставали ноги от высоких каблуков. И всегда, когда мы были одни. И когда целовались. Ей нравилось, что я держу ее на руках, как ребенка. Нравилось, когда я подхватываю ее и куда-нибудь несу, не важно куда. Она закрывала глаза, а когда открывала, все вокруг было уже другим. Сесилия говорила, что это позволяет ей вообразить себя особенной. И добавляла, что именно поэтому она всегда возвращается ко мне.

Мне это очень нравилось. Кроме того, когда я поднимал ее и держал на руках, я по-настоящему понимал, какая она маленькая. Потому что, глядя на нее, я об этом забывал. Заводилой была Сесилия, и шутить на эту тему не следовало и пытаться. Я всегда побаивался ее, потому что, как ни нелепо звучит, она была слишком большой. Но, когда я брал ее на руки, все, как бы это сказать, становилось на место. Она превращалась в хрупкое создание весом девяносто фунтов, а решения принимал я. Это пугало меня, не знаю почему. Возможно, я чувствовал ее уязвимость и боялся навсегда потерять, или причинить ей боль, или от неловкости ненароком сломать. То же чувство я испытал к Сисси, когда мы только привезли ее из больницы домой. Мне стоило немалого труда заставить себя положить ладонь ей на грудь и услышать, как бьется маленькое сердечко. Она была такая крохотная, что хотелось поскорее вернуть ее в кроватку и сбежать. Но ни разу я не поддался этому желанию. Ни с Сисси, ни с Сесилией.

Все, кто мало знал Сесилию, любили ее; те, кто знал ее хорошо, вроде меня и моей семьи, любили ее вопреки себе. Она, как мне кажется, не отличалась большим умом. Я говорю так, оценивая прошлое издалека, из сегодняшнего дня. Она сто раз на дню меняла мнение, всегда настаивала, что права, и жутко заносилась, хотя все мы принадлежали примерно к одному кругу. Тем не менее никто не мог на нее злиться, потому что все понимали: на ее месте мы бы вели себя точно так же. Мои родители изо всех сил старались ее возненавидеть. Они устали от ее фокусов, им надоело видеть меня то веселым, то несчастным – в зависимости от настроения Сесилии. Они хотели, чтобы она наконец определилась, а я успокоился. Каждый раз, когда Сесилия со мной порывала, мама готовила мне цыпленка с зеленым горошком и картофельным пюре. Она называла это блюдом для успокоения нервов.

– Плюнул бы ты на нее, Сон, – повторяла она. – Эта девица никогда не перебесится. Она держит тебя на коротком поводке, а больше