Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Сейчас я пожал бы плечами и сделал что-нибудь простое и естественное: например, сел бы за стол и начал есть. Но мне уже сорок пять, и я двадцать восемь лет живу в этом мире без Сесилии. А в семнадцать я и дня не мог прожить без мыслей о ней.

Когда она возвращалась – с улыбкой, обо всем забыв, – мои родные снова любили ее вместе со мной. Они пытались не поддаваться, но она держала их так же крепко, как меня. Они умилялись ее маленькому росту, и блестящим волосам, и красивым ручкам. Она дружила с моими сестрами. После школы пила с моей мамой чай со льдом и листала с ней журналы с образцами вышивок. Все мы чувствовали, что Сесилия нас чем-то одаривает, а мы платим за это болью от ее регулярных исчезновений.

В выпускном классе школы меня сделали фулбэком футбольной команды. Сегодня смешно вспоминать, но тогда это было важно и для меня, и для Сесилии. В семнадцать лет не думаешь о том, что когда-нибудь станешь старше. О том, куда повернет твоя жизнь. Ты не представляешь себе, что у тебя будут жена и дочка, и работа, которой ты будешь отдавать все силы. Когда тебе семнадцать, для тебя нет ничего важнее хорошего места в футбольной команде. В маленьком городке это почти то же самое, что стать Господом Богом. А я к тому же был намного здоровее и выше любого другого мальчишки и играл еще и в баскетбол, хотя все болели за футбол. И говорили, что мы выигрываем благодаря мне. Потому что я был не только здоровым, но и быстрым. Сесилия часто повторяла, что, куда бы она в нашем городе ни пошла, везде только и разговоров что обо мне.

– Не о команде, не о матче, а о тебе, – настаивала она.

Это наполняло ее счастьем и заставляло на людях держать меня за руку, что, в свою очередь, наполняло счастьем меня. Вечером она садилась ко мне на колени на переднем сиденье отцовского автомобиля и позволяла себя целовать, и мир вокруг меня переставал существовать; рухни он в ту минуту, я не обратил бы на это никакого внимания. Другой такой девушки, как Сесилия, не было на свете. Я знал девушек более или менее симпатичных, веселых или умных, но мне все они казались одинаковыми – да я и сам был такой же. А вот Сесилия выделялась в любой толпе. Как будто все остальные служили для нее фоном, позволяя подчеркнуть, какие необыкновенные у нее глаза, какие губы. Сейчас я сомневаюсь, правда ли она была такой красавицей, но тогда думал, что была. Главное, она вела себя так, как будто стояла над всеми. От нее исходил какой-то магнетизм, который притягивал к ней людей, и в этих волнах всеобщего обожания она становилась еще милее и еще несносней.

У нас уже давно обсуждали войну в Европе и соглашались, что нам в Ашленд-Сити нет до нее никакого дела. Что Рузвельту не стоит в нее ввязываться, хотя, видит бог, мы сделаем все, что от нас потребуется. Но в декабре 1941-го, когда уже заканчивался футбольный сезон, японцы разбомбили Перл-Харбор, и общее мнение резко поменялось. В то воскресенье я выбежал из дома без пальто, хотя стоял жуткий холод, и помчался к Сесилии. Вся ее семья сидела вокруг радиоприемника. Мать Сесилии плакала. Увидев меня, Сесилия вскочила и подошла ко мне. Она выглядела взволнованной – не испуганной, а решительной, как будто сама собиралась идти сражаться. Она взяла меня за руку и увела на кухню, и я сказал, что запишусь добровольцем.

Она мне улыбнулась. Никогда не забуду ее лицо. Я помню все: тусклый свет, длинный стол, желтые обои с зелеными виноградными гроздьями, ряд жестяных банок на кухонном столе и Сесилию в юбке в складку и бледно-розовом свитере с вышитыми вокруг горла цветами; волосы она собрала в высокий конский хвост; ее глаза сияли. Это как фильм, из которого нельзя вырезать ни одного кадра. Как будто японцы бросили бомбу прямо в центр нашего города и я говорю ей, что иду с ними разбираться, пока они не появились на ее улице.

– Тогда я выйду за тебя замуж, – сказала Сесилия. – Ты вернешься из учебного лагеря, мы поженимся, и ты будешь знать, что я тебя жду.

Все решилось само собой. Мне даже не пришлось просить Сесилию стать моей женой, потому что вся моя жизнь была сплошным предложением руки и сердца. Все, чего я хотел, – это всегда видеть ее рядом.

– Тогда выходи за меня замуж сегодня вечером, – сказал я. – Или завтра утром.

Она улыбнулась и коснулась пальцами пушка волос у себя на шее.

– Я не могу выйти замуж сегодня, дурачок, – ответила она. – Надо собрать подружек невесты. Сшить свадебное платье. Не каждый же день я выхожу замуж.

Я наклонился и подхватил ее. Она закинула руки мне на шею, я обнял ее и прижал к себе, вдыхая ее запах и запах розового свитера. Роуз спрашивала, любил ли я ту, чье имя она прочитала на моей руке. Наверняка любил, сказала она, и эта татуировка лучшее тому доказательство. В тот день у Сесилии на кухне, держа ее на руках, я любил ее, как никогда и никого больше не любил.

Я не хотел ждать до Рождества. Не хотел доигрывать до конца футбольный сезон. Не видел необходимости доучиваться в школе, как будто это означало бы, что я не люблю родину или не люблю Сесилию и не стремлюсь поскорее пройти курс подготовки, вернуться и жениться на ней. На следующее утро, в понедельник восьмого декабря, я записался добровольцем в морскую пехоту США.

– Вы – родители? – спросил сержант мать с отцом, которые вместе со мной стояли в маленьком кабинете, битком набитом знакомыми ребятами и их родителями. Мы провели в очереди почти час.

Мой отец ответил, что да.

– Тогда распишитесь вот здесь. Ему только семнадцать, поэтому необходимо ваше согласие.

Сержант протянул отцу бланк. Мама посмотрела на меня.

– Ты уверен? – Тот же вопрос она задавала мне накануне вечером и еще раз утром, пока мы ехали в машине. Ее голос не дрожал от волнения. Она спрашивала меня не потому, что не хотела, чтобы я шел на фронт. Просто должна была убедиться, что я делаю это по доброй воле.

– Конечно, – кивнул я, понимая, что за нами еще много народу.

– Парень правильно поступает. – Отец отдал маме бланк. – Будь