Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Идем без него, – вернулся я к ребятам.

– Без Ди? – спросил Сэм.

– Или без него, или без тату. – Я допил свой стакан и остатки из стакана Ди, который стоял на его месте за столом. Будет знать.

– Эй, парни, а вы знаете, куда идти? – спросил Лаудер, когда мы почти дошли до двери.

Мы остановились, обернулись и пожали плечами.

Он надел пальто и возглавил наш маленький отряд.

– Пошли, я вас отведу. Но сидеть с вами не буду. Я никогда не смотрю, как набивают тату. Даже себе.

Время близилось к полуночи, но Лаудер успокоил нас, что там открыто допоздна.

– Я получаю комиссионные, – признался он.

Идти было недалеко, и это меня обрадовало, потому что холод уже пробирался под пальто. В окне висела вывеска «ТАТУ В ПРИСУТСТВИИ ЗАКАЗЧИКА». В помещении горел яркий, как в кафе-мороженом, свет, и мы увидели знакомых парней и парней из других рот – все, как и мы, под градусом. Они хором гаркнули: «Салют!» – и потеснились на стульях. В комнате пахло то ли протирочным спиртом, то ли джином.

– Никто из вас не собирается дать деру? – обратился к нам низенький толстячок, едва мы вошли.

Мы помотали головами.

– Ладно, тогда заходите. – Он молча пересчитал нас. – Придется чуток подождать, но мы быстро.

– У нас времени до полуночи, – предупредил Джим.

Толстяк протянул нам альбомы, чтобы мы выбрали рисунок. Рукава его рубашки задрались, и нам открылись фрагменты картин, выглядывающие из-под манжет, – кусок целого мира. Он позвал следующего из очереди, и тот зашел за занавеску. Лаудер огляделся по сторонам.

– Все как в былые времена, – оценил он.

Я окончательно уверился в том, что татуировка мне необходима: раз уж столько ребят пришли сюда за тем же. Из-за занавески, застегивая рубашку, вышел паренек по фамилии Пински, чья койка стояла рядом с входом в казарму.

– У них там сразу трое работают, – сообщил он. – Долго ждать не придется.

– Очень больно? – спросил я и тут же пожалел об этом: разве морпех станет задавать такой вопрос?

Он бросил на меня взгляд, остекленевший от бурбона или от чего-то еще.

– Не то слово! – ответил он и вышел, забыв надеть пальто.

Первыми вернулись Джим и Перри. Джим с орлом, который держит в когтях развевающийся флаг, а Перри со змеей, как у Лаудера, что, похоже, сильно того обрадовало. Он так и сидел с нами и что-то говорил, но я его почти не слушал. Я прикидывал, как будет смотреться на мне имя «Сесилия». Выбрал понравившиеся буквы. И представлял себе, как она обрадуется, когда прочитает свое имя прямо у меня на руке, как читала его чуть ли не на каждом дереве и на каждой садовой скамейке в Ашленд-Сити. Я вырезал его бесконечное количество раз, и в нашем городе даже шутили, что все деревья у нас называются Сесилия. Меня пригласил маленький мужичок с зализанными черными волосами и тщательно подстриженными усиками, и я объяснил ему, чего хочу.

– Крупно или мелко? – равнодушно спросил он.

Говорили, что с полудня, когда стартовала увольнительная, эти ребята набили больше полутора сотен татуировок. Мой устал, и его не интересовала моя любовная история.

– Покрупнее, – попросил я. – Отсюда и досюда. – Я показал, сколько места татуировка должна занять на руке, и он принялся ее протирать.

– Напиши. – Он протянул мне ручку и бумажку. – Боюсь напортачить. Я не шибко грамотный.

Я написал ее имя на листке и держал его свободной рукой, пока он работал. Набив очередную букву, он сверялся с запиской.

Рука, в которой он держал электрическую иглу, немного дрожала, наверное, он совсем умаялся. Когда все было готово, я полюбовался татуировкой и впервые ощутил себя женатым человеком, как если бы свадебная церемония уже состоялась и Сесилия стала моей женой.

– Отлично, – похвалил я татуировщика.

Он вроде даже удивился, как будто своим голосом я его разбудил.

– Правда? – спросил он. – Ты так считаешь? – Он присмотрелся к своей работе, словно видел ее впервые. – Да, неплохо.

Я дал ему лишний доллар и вернулся в приемную.

Джим и Перри уже закончили, но Сэму все еще делали наколку, и я сел и ждал его вместе со всеми. Хмель из меня понемногу выветривался, и это мне не нравилось – кожу жгло, хотя раньше я ничего не чувствовал. Потом в предбанник вышел Сэм с рубашкой в руках. Он нисколько не протрезвел. Из всех нас Сэм был самым щуплым, но пил наравне со всеми, и его, похоже, шибануло сильнее.

– Полюбуйтесь! – Он развернул к нам плечо.

Его татуировка немного покраснела, но с места, где мы сидели, отлично ее разглядели. Джим и Перри заржали. На плече было написано: «Сесилия».

– Ах ты сукин сын! – Я двинулся на него.

Стулья, черно-белые плитки пола, рисунки тату на стенах – все расплылось у меня перед глазами. Никто не бросился остановить меня, никто не рискнул. Недавний фулбэк футбольной команды, я ринулся через комнату, раскидав по пути будущих морских пехотинцев, и кинулся на Сэма. Он стоял, как будто кто-то специально поставил его у меня на виду. Я схватил его за плечи и приподнял над полом. До сих пор помню его лицо напротив моего. Бледное, но одновременно красное и как будто перекошенное. В его повлажневших голубых глазах застыла бесконечная боль и ужас.

– Рука! – всхлипнул он. – Моя рука! Отпусти меня!

Я его не отпустил, а отшвырнул, и он пролетел через занавеску и приземлился на стол, за которым какому-то незнакомому парню набивали на грудь слово «Америка». Татуировщик, которому я пять минут назад дал чаевые, посмотрел на меня так, будто видит впервые в жизни.

– Я вызываю береговой патруль! – заорал толстяк. – Тупые пьяные ублюдки!

Я рванул к нему, ненавидя его так же, как минутой раньше Сэма. Меня охватило безумие, как будто это она сама написала свое имя у него на руке, и мне хотелось крушить все вокруг. Меня схватил за руку Джим, и я развернулся, готовый ему врезать, но наткнулся взглядом на его лицо и услышал:

– Эй, Сон! Сваливаем.

Подошел Перри, поднял Сэма и помог ему надеть рубашку. За эти дни мы наловчились быстро одеваться. Мы выкатились на улицу, и вся история была забыта. Мы вчетвером неслись, спотыкаясь и не разбирая дороги, и ржали, сами не зная над чем. С тех пор Сэм всегда прятал от меня татуировку.

Следующее утро обернулось сплошным адом, так как все шло по обычному распорядку: в четыре тридцать – подъем, в четыре сорок пять –