Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

том, что она просит Сисси называть ее мамой. Но Сисси все понимала. Когда она падала и разбивала коленку, то бежала с плачем к Роуз; когда у нее получалась особенно красивая картинка, первой она спешила показать ее тоже Роуз. И та убавляла огонь под кастрюлей, в которой что-то варилось, чтобы выслушать дочку, или брала ее на руки и несла к раковине, чтобы промыть коленку.

– Ты же знаешь, бегать в холле нельзя, – говорила она, не упрекая дочь, а как бы констатируя факт. – От этого бывают неприятности.

Сисси хныкала и осторожно трогала ранку.

– Не надо, не трогай, – говорила Роуз. – Мы только что промыли. – Она доставала из шкафа аптечку и заклеивала ранку пластырем. – Вот и все! – объявляла она, снимала дочь со стола и ставила на пол. – А теперь иди, маме надо работать.

– Поцеловать! – Сисси обвивала ручками ее шею, словно побег плюща.

– Обязательно. – И Роуз ее целовала. – Ну, давай, беги пугать монашек.

– Еще!

– Еще поцеловать? К твоему сведению, поцелуи на деревьях не растут! А у меня работа. – Она легонько чмокала ее. – Все, ступай. – Роуз разлепляла ручки Сисси, обнимавшей ее за шею, и отправляла к стайке девушек, которые с нетерпением ждали малышку, чтобы вволю поахать над ее пластырем и расцеловать в обе щечки.

Складывалось впечатление, что Роуз никогда не хватает времени на Сисси. Ее больше заботила всякая ерунда вроде стоящей в духовке курицы или печальной истории очередной новенькой. Однажды ночью, когда мы лежали в постели, но не спали, я все же решился задать ей давно мучивший меня вопрос.

– Почему ты не отдала Сисси?

– В каком смысле? – сонным голосом спросила она, витая мыслями далеко и от этой кровати, и от этой ночи.

– Зачем ты через все это прошла, чтобы оставить ее? Почему просто не отдала, как другие?

Она приподнялась, облокотилась на подушку и уставилась на меня.

– Что за ужас ты говоришь? Сесилия – моя дочь. Я не отдала ее, потому что она моя.

– Но ты же не собиралась ее забирать. Нет, я ни в чем тебя не обвиняю. Но ты приехала сюда потому, что собиралась от нее отказаться, а потом передумала, вышла за меня замуж и осталась жить здесь. Сейчас ты делаешь вид, что все это не имеет значения, но я хочу знать, почему ты так себя повела. Вряд ли ради того, чтобы провести остаток своих дней на кухне «Святой Елизаветы». Или даже ради того, чтобы облегчить жизнь сестре Эванджелине. Все это очень хорошо, но этого мало, чтобы так перепахать столько судеб вокруг себя. Не смотри на меня так, Роуз. Я просто хочу понять почему, вот и все.

Роуз вскочила с постели.

– Поверить не могу, – сказала она.

Она запустила пальцы в волосы. В последние пару лет она похудела, ее тонкое лицо стало таким красивым, что порой я поражался, как не видел этого раньше.

– Разве ты несчастлив?

– Нет, я никогда не…

– Хочешь, чтобы мы уехали?

У меня перехватило горло.

– Господи, Роуз, ты же знаешь, что я люблю тебя. И Сисси. Боже мой, я совсем не это имел в виду.

– Но ведь именно этого от меня и ждут: выйти замуж, растить дочь, выполнять свою работу. Это и есть моя жизнь. – Она хлопала ладонью по постели, подчеркивая хлопками каждое слово. – Как еще мне себя вести?

– Извини. Извини, Роуз. Давай, ложись.

– Нет. – Она стояла в ночной рубашке у окна и всхлипывала.

– Пожалуйста. Я был не прав. Зря я это сказал. Ни к чему было заводить этот разговор.

– Ты считаешь, что я ее не люблю. Ну и пошел ты к черту. – Она взяла свою подушку. – Я буду спать с Сесилией.

Она ушла в гостиную и оставила меня в постели, в которой я провел в одиночестве половину своих лет. Простыни еще сохраняли ее тепло.

Наутро Сисси сияла от счастья. Весь путь до «Святой Елизаветы» она не выпускала руку Роуз.

– Мамочка сегодня спала со мной, – сообщила она мне в пятый раз подряд.

Роуз заплела ей косу. Раньше она почти никогда этого не делала – девочку обычно причесывала сестра Эванджелина.

– И мамочка опять будет спать со мной, – не успокаивалась Сисси.

– Посмотрим, – сказала Роуз.

Я действительно любил Роуз. Любил ее силу и гордость. Мне нравилось, как у нее все получается, нравилось ее равнодушие к чужому неодобрению. Мне нравилось выражение ее лица, когда она помогала сестре Эванджелине встать из кресла, или беседовала с одной из здешних девиц, или опускала глаза и молилась. Мне нравилось ночью в постели ощущать ее тело рядом со своим и смотреть, как она, не глядя в зеркало, причесывается; еще мне нравилась форма ее ногтей. Я благодарил за нее Господа и надеялся, что она до конца моих дней будет со мной в Хабите. И все-таки я смог бы отказаться от нее. Вот что я хочу объяснить: я принял бы эту утрату, принял бы существование без Роуз. Это было бы ужасно, но я уже пережил когда-то потерю женщины и, случись это еще раз, снова справился бы. Но смириться с потерей Сисси я бы не смог.

Любовь к женщине и любовь к ребенку – разные вещи. С женщиной тебя не покидает ощущение, что она одолжила себя на время и нужно постоянно помнить, что в любой момент она может уйти. Умный мужчина никогда об этом не забывает и благодарен за каждую минуту, проведенную рядом с ней. Но от ребенка ждешь постоянства. Его любовь – как дыхание, она часть тебя самого, как твоя нога или легкое. Возможность видеть, заходя в комнату, лицо Сисси превратилась у меня в зависимость, как и потребность чувствовать, как ее ручки обнимают меня за шею, и слышать, как она зовет меня ночью, если ей приснится что-то страшное. С самого ее рождения я никогда не думал о ее отце, потому что я был ее отцом – душой и телом. Если бы кто-то сказал мне, что за девять месяцев до рождения Сисси я занимался любовью с Роуз, это ничего не прибавило бы к моему отцовству. Когда в «Святую Елизавету» приезжают новые девушки и спрашивают Сисси, кто она и как ее зовут, моя дочь всегда отвечает: «Я Сесилия Эббот». Вот она кто. Эббот. Моя дочь. Не понимаю, почему Роуз должна иметь на нее больше родительских прав, чем я. Разве не я укачивал ее, чтобы она уснула? Не я рассказывал ей сказки, водил в лес и покупал в городе