Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Мы объясняли ей насчет ребеночка: когда он появится, Элис, как и другим до нее, придется уехать, но Сисси отмахивалась от наших объяснений. Настало лето, и она носилась повсюду. Первая неделя июня выдалась очень жаркой, и Элис все время сидела в доме под вентилятором. Ее тошнило, щиколотки у нее распухли. В последние недели она загрустила, как будто только сейчас вдруг поняла, зачем она здесь. Иногда она смотрела на Сисси так, словно вот-вот расплачется, хотя вообще-то Элис была не из тех, кого легко представить себе в слезах.

– Я дам тебе адрес родителей, ладно? – попросила она меня однажды. – Пиши мне изредка, рассказывай про нее. Это ужасное место, – добавила она, дописывая название улицы на обороте конверта. – Кто бы мог подумать, что мне захочется остаться?

Той же ночью Элис уехала с сестрой Бернадеттой и сестрой Сереной.

За завтраком мы с Роуз обсуждали, как поступить.

– Мы должны сказать ей прямо сейчас, – предложила Роуз. – Пока она не начала спрашивать, куда исчезла Элис.

– Она очень огорчится. – Я смял салфетку в кулаке.

– Огорчишь ее не ты. И не кто-либо другой. Таково положение вещей, и все.

Пришла Сисси и принялась вертеть головой по сторонам.

– Не могу найти Элис, – пожаловалась она.

– Иди ко мне, – позвала Роуз.

Она посадила дочку на колени:

– Сегодня ночью у Элис появился ребенок.

– Когда мы его увидим? – просияла Сисси.

– Мы не сможем, – объяснила Роуз. – Элис уехала. Ты же знала, что она уедет, когда родится ребенок.

– Она вернется. – Сисси не предполагала, а утверждала.

– Она не сможет, ласточка. Так работают гнезда, я же тебе объясняла.

Личико Сисси исказил ужас. Так бывает с тем, кто впервые в жизни кого-то потерял. Кто впервые осознал, что можно кого-то потерять.

– Она наверху! – воскликнула Сисси и подпрыгнула, готовая бежать, но я своей лапищей поймал ее.

Она уткнулась личиком мне в грудь и зарыдала отчаяннее, чем рыдала в младенчестве, горше, чем когда металась в жару. Она вздрагивала у меня в руках, а я баюкал ее и успокаивающе цокал языком.

– Элис не уехала, – всхлипывала она.

– С Элис все хорошо, – успокаивал я Сисси. – У нее все лучше всех. Ей просто пришлось уехать с ребеночком. – Мне хотелось проглотить ее горе, забрать себе, сделать своим.

– Пусть она вернется! – заливалась слезами Сисси.

– Она не сможет, пойми, – повторял я.

– Хочу к маме! – захлебывалась она.

– Я здесь, маленькая, – отозвалась Роуз. – Вот она я.

Но Сисси посмотрела на нее и отвернулась.

– Не-е-ет! – Она голосила так, будто наступил конец света. – Я хочу к маме!

4

Я пытался после ранения остаться в морской пехоте. Как будто подсознательно догадывался, что возвращение домой будет хуже госпиталя и докторов. Пуля в колене – ничто по сравнению с тем, что меня ожидало. Напоминаю, тогда шел 1942 год и все стремились на фронт, а те, кто приезжал в родной город из-за ранения или контузии, возвращались с полей сражений, а не потому, что среди ночи сваляли дурака на базе морской пехоты.

Поэтому, очнувшись в госпитале, я первым делом спросил: сколько мне тут лечиться и когда меня отправят на корабль? Это было глупо с моей стороны, потому что в ту самую секунду, когда прозвучал выстрел, я в глубине души уже знал, что для меня война закончилась. Военная машина в подобных ситуациях работает со скрипом. Даже если им все ясно так же, как тебе, они все равно тянут еще пару недель, чтобы окончательно убедиться. Или вообще забывают о тебе, а потом вспоминают. В итоге мне выдали освобождение от службы по состоянию здоровья. Госпиталь тогда почти опустел. Я лежал один в палате. Война началась совсем недавно, и потока раненых еще не наблюдалось. Я им соврал. Сказал, что чувствую: как только нога у меня заживет, я буду как новенький, так что пусть они подержат меня здесь еще немного, чтобы потом я смог выполнить свой долг.

В морской пехоте решения принимают медленно, зато никогда их не меняют. Даже если я поправлюсь, сказали мне, слишком велик шанс снова повредить колено. Дырка в нем может стать меньше или больше, но она останется со мной навсегда, до конца моих дней.

Они меня не обманули: нога как-то вывернулась и я стал хромать, хотя колено меня не беспокоило, разве что в очень холодную погоду. Но я старался о нем не думать. Просто знал, что в колене сидит боль, но не собирался останавливаться через каждые два шага и размышлять, оттуда она взялась.

Мне назначили пособие по инвалидности. Семнадцать долларов в месяц.

Родители приехали меня забирать в Южную Каролину. Чтобы загрузить меня на заднее сиденье универсала, потребовались усилия четырех морпехов, потому что нога у меня торчала вперед. Одним из четверки был Перри с соседней в казарме койки. Вообще ребята часто приходили навестить меня в госпитале.

– Ну да, пока все выглядит хреново, – сказал как-то Перри, – но подожди, еще окажется, что тебе повезло. Вот уедем мы, и нас тоже ранят, да не в колено, а куда похуже.

– Ошибаешься, – возразил я. – Повезло как раз вам. Раз уж одного из нас подстрелили, все остальные должны вернуться целыми и невредимыми.

Перри спросил, буду ли я ему писать. Дело в том, что он редко получал письма. Вот и попросил меня. Он про это не говорил, но любой на моем месте догадался бы. Я писал ему довольно часто, пока его не убили в сорок пятом. Он участвовал в нескольких высадках на Тихоокеанском побережье, но на Окинаве удача покинула его. Перри стоял в воротах и махал мне на прощание, пока родительская машина отъезжала от базы.

– У нас все волновались за тебя, с ума сходили, – сообщила мать. – О тебе писали во всех газетах, даже в Нэшвилле. Этот парень, Билл Ловелл…

– Не надо, – прервал я ее.

– Это последний человек, о котором он готов сейчас говорить, – заметил отец.

– Да нет. Это был несчастный случай, – объяснил я. – Вот и все. – Я выглянул в окно и вспомнил все места, по которым мы проезжали на автобусе по пути сюда. Прошло совсем мало времени, я даже ничего не успел забыть. – Нет смысла искать виноватого.

– Сесилия будет счастлива встретиться с тобой, – сменила тему мать.

– Я получал ее письма.

– Она ждет тебя у нас дома. Сказала, если надо, всю ночь просидит.

Я мечтал увидеть Сесилию. Уткнуться лицом в ее волосы и закрыть глаза. Но теперь все изменилось. Все это время мне не терпелось поскорее вернуться и жениться на ней. И