Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

вот я возвращался, но домой уже не рвался. Нет, я не передумал жениться – я желал этого как никогда. Но я чувствовал, что подвел ее, лично ее, позволив, чтобы меня подстрелили в Пэррис-Айленде, а не на каком-нибудь острове в Тихом океане. Мне хватало ума понять, что она согласилась выйти за меня потому, что я ушел добровольцем. Мы заключили нечто вроде сделки, хотя ни один из нас ни за что в этом не признался бы. Ты позволишь мне гордиться тобой, а я стану твоей. Но если я не смогу выполнить свою часть договора, не откажется ли она выполнять свою?

– Как по-твоему, она не передумала? – спросил я отца.

– Ты про свадьбу? – уточнил он.

– Конечно про свадьбу. Что теперь будет?

Мать повернулась ко мне:

– Ой, Сон, она так переживала, так переживала. Ты не представляешь, как она рыдала. Мы все сомневались насчет Сесилии, но сейчас все переменилось, я тебе ручаюсь.

– Она очень повзрослела, – добавил отец.

– Подожди, сам убедишься, – пообещала мать. – Как раз насчет этого можешь не беспокоиться.

Я прислонился головой к окну заднего сиденья и зажмурился. Мы с Сесилией поженимся. Я поверил им, честно скажу, действительно поверил.

Мы приехали домой примерно в три ночи. Выбираться из машины оказалось немного труднее, чем в нее садиться, если учесть, что рядом не было морпехов, чтобы помочь. Но мы справились, и вот я стоял на костылях перед своим домом. Помню, с каким трудом я поднимался по ступенькам крыльца. Я вошел в гостиную. Сесилия спала на диване. Поскольку меня не покидало ощущение, что мы не виделись много лет, на мгновение я почувствовал радость, что все так сложилось, потому что благодаря этому мог сейчас любоваться спящей Сесилией.

Мать подошла к дивану и осторожно потрясла ее за плечо. Сесилия села, слабо улыбнулась и заозиралась, словно не знала, в какую сторону смотреть.

– Сон, – почти удивленно произнесла она. – Ты дома.

Я молча кивнул – от счастья, усталости и подавленности не в состоянии выдавить ни слова. Она встала с дивана, обняла меня за талию и замерла. Родители стояли и улыбались. От Сесилии шло тепло, как будто меня накрыли одеялом. Потом мать отвезла ее домой, в ее дом, к ее постели, а отец помог мне подняться наверх, к моей.

Я отсутствовал меньше десяти недель, но, когда на следующее утро я очнулся ото сна, в котором Билли Ловелл рыдал надо мной, лежащим в грязи, я почувствовал себя слишком старым для этой комнаты. Здесь ничего не изменилось: тот же вымпел моей школы и второй, Университета Вандербильта, та же деревянная кровать под красным покрывалом, коврик, шторы и на тумбочке фотография в рамке – Сесилия в младших классах. Не возьмусь утверждать, что я так уж повзрослел за это время, но кое-что со мной все же произошло. И не только потому, что я не предполагал вернуться именно таким образом. Я уходил на войну, и в эту комнату должен был приезжать в гости, а не жить в ней. Я должен был вернуться с войны и жениться на Сесилии, и мы поселились бы в нашем собственном доме, со своей двуспальной кроватью, своими кастрюлями, и сковородками, и радиоприемником. Часы показывали начало одиннадцатого; я долго спал. Я представил себе наших парней, которые успели совершить пробежку и позавтракать, а сейчас занимались строевой подготовкой.

Вошла, разок стукнув в дверь, мать и присела на край кровати.

– Хорошо выспался? – спросила она.

Я кивнул.

– А ты?

– Очень хорошо, потому что ты вернулся. – Она похлопала меня по руке. – У меня для тебя отличные новости. На прошлой неделе мы точно узнали, когда тебя отпустят, и я позвонила мистеру Франклину, директору, и он разрешил тебе вернуться в школу. Учителя помогут тебе нагнать пропущенное, и ты окончишь школу вместе со всеми. Думаю, они, скорее всего, не заставят тебя выполнять все задания. Прямо он этого не сказал, но я догадалась.

– Я не могу вернуться в школу, – выпалил я, даже не успев подумать.

– Почему? Ты уже дома!

– Я слишком взрослый, чтобы возвращаться в школу.

– Это просто смешно. – Мать поднялась с кровати. – Ты не взрослее, чем был, когда уходил, и чем любой из твоих друзей. Окончишь школу вместе со своим классом, Сон, окончишь ее вовремя. Извлечешь из случившегося пользу.

Но мои друзья Джо Логан, Гэри Олбриттон и Рэнди Тодд тоже ушли в армию. Они записались тогда же, когда я, или на несколько дней позже. К концу года почти все стали добровольцами.

– Я с этим разберусь, – сказал я матери.

– Тут не с чем разбираться, – ответила она. – А теперь встань и оденься. Позвонила Сесилия, она вот-вот будет. Помочь тебе?

– Нет. А почему она не в школе?

– Сегодня суббота. – Мать закрыла за собой дверь.

Некоторое время я сражался с одеждой, и это оказалось труднее, чем я предполагал. Я привык, что рядом всегда медсестры. Достаточно перестать стесняться, и ты понимаешь, как ценна их помощь. Моей ноге нравился покой; я лежал на спине, а она – на подушках, и ничто, кроме легкого сквознячка, пробегавшего по палате, ее не тревожило. Пока я выбирался из постели, тянулся за одеждой и изворачивался, стараясь в нее влезть, вернулась боль, о которой я за последние недели успел забыть. Я сел на кровать, обеими руками поднял тяжелую загипсованную ногу, уложил поверх простыней и уставился на нее. Это была вообще не моя нога.

Эту картину застал вошедший отец.

– Пошли. – Он забросил себе за шею мою руку и медленно поднял меня. – Твоя подруга скоро придет. Для начала желательно попасть в ванную.

Мой отец был крупным мужчиной, хотя я со временем стал еще крупнее. В том году ему исполнилось тридцать девять лет, то есть, когда я родился, ему было всего двадцать два. Странное чувство – вспоминать отца молодым сегодня, когда я гораздо старше, чем он был тогда. Мы с ним и с моим гипсом доковыляли до ванной, и он закрыл дверь.

– Учти, мне это не в новинку. – Он через голову стянул с меня пижамную куртку. – В свое время я часто купал тебя. Правда, это было давно. – Он наклонился, включил воду, сунул в сливное отверстие резиновую затычку и запястьем проверил температуру. – Садись. – Он помог мне пристроиться на край ванны. – Много воды нам не понадобится.

Наверное, в ванной было хорошо: от пара, поднимавшегося над водой, и от тел двух взрослых мужчин шло тепло, но единственное, что я помню, – это чувство стыда. Сейчас мне трудно понять