Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

ее рука – она лежала не на дне, а поверх коряг. Схватив эту руку, я потащил ее за собой, одновременно толкая вверх и удерживая над водой голову Сесилии, еще не зная, имеет ли это какой-то смысл. «Помогите!» – закричал я. Я волок за собой сразу два груза – Сесилию и ногу, и обе старались меня утопить. Я просунул руку ей под мышку и поплыл к берегу, продолжая звать на помощь. До берега оставалось еще футов двадцать, когда я заметил на вершине холма какое-то семейство. Пока мужчина бежал к кромке воды, мы уже почти добрались. Ему пришлось только намочить брюки до колен и вытащить нас на берег.

Я знал этих людей; они ходили в нашу церковь. Корзинка с едой валялась на земле; мать семейства прижимала к себе головы двух детей, чтобы они не смотрели на Сесилию, у которой по лицу спускался от левого виска огромный порез. Губы у нее по-прежнему были сложены в букву «О». Я лежал на спине, она придавила меня сверху. Купальник Марты с нее наполовину съехал – он и так был ей велик, а в воде ее тело как будто еще скукожилось. Мужчину звали мистер Томсон; где и кем он работал, я не помню. Он пытался скинуть с нее мою руку, не встречая с моей стороны никакого содействия. Он жал ей на грудь, вдавливал в меня ее спину, чтобы вытолкнуть воду из легких. У меня по груди разметались мокрые волосы Сесилии, которые казались длиннее и темнее, чем я привык видеть. Жена мистера Томсона предложила сходить за помощью, но он ответил, что мы справимся сами.

– Давай, Сон, вставай, – сказал он.

Он помог мне подняться, вместе со мной подняв Сесилию. Я знал, что сегодня жарко, но не чувствовал жары. Я взял ее за ноги, и мы двинулись к их машине. Мать осталась стоять на месте. Дети хотели сесть в машину с нами, но она их не пустила, и они заплакали. Колено у меня начало опухать, и мне стало стыдно за эту боль.

Мистер Томпсон открыл дверцу машины. Он был молод, но в тот момент показался мне стариком. Он обливался потом, ко лбу прилипли волосы.

– Садись, – велел он.

Но я не мог. Я просто стоял, и все.

– Сон, – повторил он. – Надо ехать.

– Я мокрый, – пробормотал я. – Испачкаю вам машину.

Это были первые слова, которые я произнес; голос с трудом проталкивался сквозь губы, как будто я уже много месяцев не говорил.

– Нашел о чем волноваться. – Он заставил меня сесть в машину.

Мистер Томпсон подал назад, чтобы развернуться. На полу валялись игрушки: желтый самосвал, еще что-то. Я сел. Голова Сесилии лежала у меня на плече, и я вспомнил, как однажды вечером мы возвращались с футбола: она замерзла и устала, дожидаясь, пока я приму душ и переоденусь. Я взял ее на руки и сказал, что отвезу домой, и она тут же, словно ребенок, уснула. Когда мы доехали, я отнес ее в дом. Ее мать не проронила ни слова и молча проводила меня наверх в ее комнату. Я положил Сесилию на кровать. Мать сняла с нее туфли и накрыла ее одеялом. Потом мы вышли, пятясь, чтобы ее не разбудить.

Порез у нее на лбу выглядел не очень страшно. Он совсем не кровил и был похож на разорванный край бумаги. Она была совсем белой и холодной, вся кожа, не закрытая купальником, – на ногах, на руках, на шее – сморщилась из-за воды. Я никогда раньше не видел так много ее обнаженного тела и заставил себя отвернуться. Я немного побаюкал ее, приговаривая: «Ш-ш-ш», сам не знаю зачем.

Пока мы ехали, мистер Томпсон молчал. А может, и не молчал. Он гнал машину, и другие водители нам сигналили. Когда мы вошли в кабинет доктора Смита, поднялась суматоха. Пациенты, ожидавшие своей очереди, сделали попытку забрать ее у меня, но я не выпускал ее из рук. Я видел, как заплакал мистер Томпсон.

– Она утонула, – сказал он. – Вот он, Сон, старался ее спасти, но она ударилась виском и утонула в карьере.

Была середина дня, и по-прежнему стояла отличная погода. Даже в помещении все заливал солнечный свет.

В конце концов ко мне подошел доктор Смит.

– Если мы хотим ей помочь, ты должен ее отпустить.

Я услышал слово «помочь», руки сами собой разжались, и доктор быстро ее подхватил. Купальник Марты скрылся за дверью. Розовый, из жатой ткани, слишком большой для Сесилии. Не знаю, с чего она взяла, что он ей подойдет.

Они задержали меня. Не отпустили домой. Мистер Томпсон вернулся к карьеру за семьей. Медсестра отвела меня в комнатку позади кабинета. Я снял одежду и лег. Она пообещала принести мне что-нибудь от боли в колене.

Второй раз за год в местных газетах напечатали посвященные мне статьи, в которых меня называли жертвой рокового невезения. Правда, в этот раз еще и героем. В одной газете даже написали: «Морской пехотинец рисковал жизнью, пытаясь спасти свою жену». Так много народу поняли это неверно, что я догадался: они нарочно так написали. Выдумали, что мы недавно поженились, потому что так лучше звучало. Обитатели Ашленд-Сити действительно сочувствовали мне из-за ранения, но позже, когда их сыновья стали уходить на фронт, а я оставался в родительском доме, они, возможно, поменяли мнение и перестали так уж меня жалеть. Я хотя бы не погиб. Но после смерти Сесилии город затопила волна печали, причем люди скорбели не столько о Сесилии, сколько обо мне. Я любил ее. Давно, сколько они себя помнили и сколько помнил себя я. Когда она наконец-то согласилась выйти за меня замуж, все радовались и повторяли, что никто никогда не ждал так ни одну девушку, никто не добивался ее так, как я. На нашу свадьбу стеклось бы столько народу, что многим пришлось бы стоять на ступеньках церкви или толпиться на улице, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нас, потому что каждый переживал эту историю как отчасти свою.

Соседи приготовили две запеканки, два окорока и два пирога – по одному для родных Сесилии и для нас. Сидя в наших гостиных, они пересказывали друг другу случившееся. Сон заснул, в тот день у него очень сильно болела нога, он с трудом передвигался. Он спал, а Сесилия пошла плавать. День был невероятно жаркий, совсем не майский. Даже здорового разморило бы на таком солнце. Но, когда она позвала на помощь, он проснулся и помчался к воде, забыв