Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

ненависть к ней. Я все меньше ждал ее появления и, как и она, чувствовал себя почти в западне. Но я и помыслить не мог, что перестану ее желать. И в этом заключалось различие между нами. Я желал, а она решала. Так все и шло.

В ту жаркую субботу, когда она пришла и увидела, что я лежу на кушетке и читаю, я понял, что предпочел бы, чтобы она не приходила. Мне не терпелось узнать, что произойдет в следующей главе, а она всячески подчеркивала, что ей неприятно находиться рядом со мной, и в какой-то момент я едва сдержался, чтобы не запустить в нее книгой. Тут открылась дверь и вошел отец.

– Сесилия, – сказал он, – вытащи ты парня из дома, пожалуйста. Отвези его на карьер, пусть побудет на солнце, а то он уже зеленого цвета.

– Я пока не могу плавать, – возразил я. – И не хочу никуда ехать.

– Ну и не плавай, – пожал плечами отец. – Хоть воздухом подышишь. Возьми универсал. Сесилия тебя отвезет.

Сесилия посмотрела на меня, одним взглядом, как она умела, требуя избавить ее от этой неприятности.

– Вроде неплохая идея, – вслух сказала она.

– У Сесилии нет купальника, – продолжал я сопротивляться.

– Пусть возьмет у Марты. Ты ведешь себя как старик, Сон. Не торчать же тебе всю жизнь в четырех стенах.

Сесилия поднялась в комнату к моей сестре и надела под платье ее купальник. Мне пришлось устроиться на заднем сиденье с поднятой ногой, потому что колено все еще не сгибалось. Я ждал ее в машине. Она села за руль, не сказав ни слова. Я тоже ничего не сказал. К карьеру мы ехали в молчании.

Больше всего мне запомнилась жара. В первые по-настоящему теплые после долгой сырой весны дни греться на солнце было приятно. Оно как будто проникало в тебя до костей, изгоняло из тела зиму. Я расстелил одеяло и бросил на него книжку. Любое действие тогда занимало у меня вдвое больше времени. Сесилия стояла рядом и наблюдала за мной.

– С ума сойти, никого нет, – удивилась она. – В такой-то день.

– Еще рано, – сказал я, стягивая через голову рубашку и ложась на землю.

Сесилия сняла платье и осталась в купальнике моей сестры, который был ей велик.

– Что это у тебя на руке? – спросила она, наклонившись поближе.

Она увидела свое имя. Я не показывал ей тату. Хотел сделать это в нашу первую брачную ночь.

– Господи! – воскликнула она, не отрывая взгляда от моей татуировки. – Как у тебя ума хватило?

– Это я в учебном лагере. Я тогда напился.

– Господи! – Она пошла к воде. – Кто-нибудь знает?

– Отец видел, парни из лагеря, парочка медсестер и санитарок. Как-то так.

– Твой отец это видел? Не могу поверить. Как ты решился на такую глупость?

– Почему глупость? Мы собирались пожениться, я любил тебя. Вот и набил татуировку. – Я зачем-то начал вставать.

– Сиди, где сидишь! – В ее голосе звенела злость. – Молчи! Не смотри на меня! – Она вошла в воду, но обернулась. – Это мое имя, и ты не имеешь права писать его где заблагорассудится. – Она нырнула и поплыла к середине карьера.

Я читал ее имя у себя на руке, пытаясь вспомнить, о чем думал в тот вечер. Я любил ее. Любил даже тогда, когда она уплывала от меня, даже когда ее ненавидел. Вот как бывает, если любишь кого-то всю жизнь. Как будто движешься в раз навсегда выбранном направлении, даже если вообще никуда не хочешь двигаться. Я снова лег на одеяло, смежил веки и ощутил на лице солнце. Сесилия плавала, а я прислушивался к плеску воды. Иногда его звук менялся – это она прыгала с камня. Я догадывался, что она предпочла бы до конца своих дней оставаться в воде, лишь бы не выходить ко мне на берег, не быть со мной рядом.

Я немного почитал, а потом лег на живот и стал смотреть, как плавает Сесилия. Она пробыла в воде очень долго. Прошел час, а может, и два, и кожа у меня покраснела. Чтобы разглядеть, как она ныряет, я ладонью заслонял глаза от солнца. Потом Сесилия нырнула особенно глубоко и долго не показывалась. Наконец она вынырнула, откинула назад свои мокрые желтые волосы и помахала мне рукой. Я замахал ей в ответ. Не помню, злился я на нее в ту минуту или нет. Она снова скрылась под водой. Я взял свою трость и встал. Нога после долгого лежания одеревенела. Сесилия опять всплыла на поверхность и запрокинула голову на длинной мокрой шее, перечеркнутой красной в полуденном свете полосой, спускающейся со лба. Ее губы сложились в страшную круглую букву «О». Она хватала ртом воздух, силясь набрать его как можно больше, и снова скрылась под водой, поверхность которой быстро, почти сразу, разгладилась, как будто на том месте, где за секунду до того мелькнула голова Сесилии, никого не было. Ни намека на рябь. Я стоял и смотрел, как будто все это происходило где-то далеко или когда-то давно, хотя все творилось прямо здесь, у меня перед глазами. Раздался всплеск. Она еще раз вырвалась на поверхность, не издав ни звука, только подняв брызги, потому что хотела глотнуть воздуха, а не выталкивать его из легких. Она скользнула по мне диким взглядом, и я вдруг понял: это Сесилия, а я все еще стою. Пока что ничего не случилось, но что-то уже происходило, и, даже осознав это, я все равно не двинулся с места. Я целую минуту смотрел на ее мучения. Она тянулась ко мне, как я всю жизнь тянулся к ней. А потом я вошел в воду – в ботинках, в брюках, с шиной.

Нога тащила меня вниз, но я плыл. Сесилию я не видел. Она столько всего сказала глазами, когда в последний раз вынырнула из воды. Я позволил ноге увлечь меня вниз и в темноте коснулся рукой дна. Там торчали большие камни, и я водил по ним ладонями. Под водой существовал свой собственный мир, и, помню, у меня мелькнула мысль, что здесь я и умру. Я вынырнул и, как раньше Сесилия, набрал побольше воздуха. Я знал, что это нужное место, погрузился до ила и камней и неожиданно наткнулся на какие-то коряги. Вода давила на меня, а нога пригвождала ко дну. Я еще раз всплыл, жадно глотнул воздуха и подумал, что я крупнее Сесилии и у меня в легких помещается больше воздуха. Когда я опустился под воду в третий раз, по лицу прошлась