Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

я надеялся, что у меня еще будет шанс, – но колено со мной не соглашалось. Даже гораздо позже, когда я научился передвигаться без посторонней помощи, о том, чтобы десантироваться с корабля на берег, не могло идти и речи. До этого еще оставались годы и годы.

В школе мне разрешили учиться дома, и Сесилия каждый день приносила домашние задания и конспекты, которые вела на уроках. Если честно, я радовался заданиям. Они меня занимали. В последние месяцы я учился намного лучше, чем раньше. Я садился за кухонный стол, пристроив ногу на несколько сдвинутых стульев, и читал учебники или решал в тетради длинные математические задачи. Мать меня не отвлекала. До трех часов дня она вела себя так, как будто я был в школе.

В три приходила Сесилия. Весь день я посматривал на часы и гадал, где она сейчас: на уроке естествознания или истории, обедает, или гуляет по школьному двору, останавливаясь поболтать с подругой, или медленно бредет к моему дому. Первое время она прибегала, едва не задыхаясь от спешки, и торопливо выкладывала, кто что сегодня сказал и кто что сделал, поочередно изображая каждого участника эпизода. При этом она держала меня за руку, и ее кольцо иногда проворачивалось и царапало мне пальцы.

Но война продолжалась, и очень скоро она смогла увидеть тех, кого ранило на фронте. Я воображал, как она встречается с мужчинами – с теми, кто способен выходить из дома. Я, засевший на родительской кухне с торчащей вперед ногой, перестал быть интересным, и Сесилия начала задерживаться. Бывали дни, когда она не приходила, а присылала кого-то вместо себя.

Время тянулось медленно – эта зима была самой длинной на моей памяти, – но к весне я уже ходил в легкой шине и с палочкой. По вечерам я отправлялся на короткую прогулку. Обычно я ждал, пока стемнеет, чтобы не сталкиваться со знакомыми и не отвечать на расспросы. Иногда я останавливался на нашей подъездной дороге и кидал мяч в баскетбольное кольцо, которое отец прибил к стенке гаража, когда мне было десять лет. Как только мяч пролетал в кольцо, одна из моих сестер бежала за ним и приносила мне.

Я то и дело спрашивал Сесилию про свадьбу, но она каждый раз отвечала: «Когда снимут гипс», или: «После выпускных экзаменов», или: «Не раньше, чем ты найдешь хорошую работу». Мы явно отдалялись, но фокус в том, что это происходило не как раньше, когда она меня бросала. Наша жизнь превратилась в процесс расставания, но окончательно Сесилия со мной не порывала. Если в комнату входили мои родители, она придвигалась ко мне поближе; когда я шел гулять, шла со мной. Я хотел быть с ней и нуждался в ней как никогда, поэтому в каждом проблеске ее доброты видел надежду на то, что у нас все еще сложится.

Но стоило нам остаться наедине, она от досады едва волосы на себе не рвала. В последний месяц она приходила, бросала на стол мои тетради и тут же исчезала.

– Не понимаю, почему ты сам не можешь дойти до школы! – возмутилась она однажды, когда принесла задание по математике. – Все знают, что с ногой у тебя все в порядке.

– Разве?

– Ты что, хочешь всю жизнь здесь проторчать? Чтобы все о тебе заботились? Но это без меня. Я в это играть не собираюсь.

– По-твоему, это ерунда? Ты считаешь, что я могу вернуться в армию?

Сесилия явно разозлилась. Она прижала к груди тетрадь. Я смотрел на кольцо на ее пальце. Оно по-прежнему было на месте. Похоже, она не снимала его с тех пор, как я ей его надел.

– Да, – медленно процедила она. – Именно так я считаю.

Я напряг мышцы ноги. Напрячь – расслабить, напрячь – расслабить, как мне велел доктор.

– Я горю желанием попасть на фронт, – сказал я. – Все бы отдал за возможность вернуться в морскую пехоту. Если это так тебя заботит, то тебе следовало бы знать, что, будь моя воля, я давно был бы там.

Она не произнесла ни слова, но такого ледяного взгляда я не ловил на себе ни до, ни после.

– Вот что мне интересно, – сказал я очень тихо, потому что, если честно, что-то во мне противилось желанию услышать правду. – Почему ты продолжаешь сюда приходить? Если это так тебя бесит, зачем себя ломаешь?

– А что мне еще делать? Позволить, чтобы в городе шептались, что я разорвала помолвку, потому что тебя подстрелили? – Она придвинула к столу стул и села напротив меня. – Я постоянно об этом думаю. Одноклассники, учителя, родители – все твердят, как тебе трудно и какая я молодец, что помогаю тебе. Это отвратительно, понимаешь? Я это ненавижу. Меня уже тошнит от семейной жизни, а я еще даже замуж не вышла.

Она вдруг подняла глаза и замолчала, как будто осознала, что говорит все это врагу, человеку, которого она намерена бросить. Она подхватила свои учебники и вышла, не соизволив даже попрощаться.

А я сказал себе: «Ну и что, что она не уходит из-за этого, главное, что не уходит». Вот каким идиотом я был.

Директор школы мистер Франклин принимал у меня экзамены на дому. Наверное, он понимал, почему я не хочу ходить в школу, и ни разу этого не потребовал, хотя к тому времени все уже знали, что я могу передвигаться.

– Я прочитал твою работу, Сон. – Он достал из папки исписанные моим почерком листы.

Мама поставила перед ним кружку кофе и вышла из комнаты, хотя я видел, что она с удовольствием посидела бы с нами. Мистер Франклин положил в кофе две ложки сахара.

– Я полагаю, ты бы мог подумать о колледже. Ты стал очень хорошо учиться, когда бросил спорт.

Упоминать об этом меня побуждает исключительно тщеславие. Готов спорить, Роуз рассмеялась бы, скажи я ей, что мне предлагали поступить в колледж. Но мистер Франклин действительно это сделал.

В выходные накануне выпускного упала страшная жара. Кто бы мог вообразить, что уже в конце мая настанет такое пекло! Мать принесла с чердака летнюю одежду, а шерстяные вещи упаковала в пакеты с шариками от моли. Отец много работал – в это время года обычно от клиентов нет отбоя. Сесилия приходила, когда знала, что мои родные дома, потому что ей претила сама мысль о том, чтобы остаться со мной наедине. Я без конца размышлял о том, как мне быть, но не находил выхода. На самом деле во мне потихоньку нарастала