Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Ладно, дальше я сам.

Отец отступил на шаг назад, оценивая ситуацию. Он работал строительным подрядчиком и обладал организаторскими навыками.

– Ну, забраться в ванну ты точно сможешь, но как будешь вылезать?

– Я справлюсь.

– Не исключено, что справишься, хотя есть одна загвоздка. Видишь ли, сюда рвалась твоя мать, пока я не объяснил ей, что это не самая удачная идея. Так что, если я провалю задание, сам понимаешь, от кого получу нагоняй.

Я кивнул. Он был прав. Я все смогу делать сам, когда к ноге вернется хоть какая-то подвижность, но всю первую неделю буду полностью зависеть от родных.

– Снимай все, – велел отец.

Я привстал, он спустил с меня пижамные брюки, осторожно высвободил сначала здоровую ногу, затем загипсованную. Взял меня под мышки и помог сесть в воду, стараясь не намочить гипс. Это удалось ему без труда – гипс заканчивался чуть ниже колена.

– А это что еще такое, черт побери? – воскликнул отец.

Он уставился на имя Сесилии у меня на плече. Пока я лежал в госпитале, корочки отвалились. Сестры, хоть и любили поддразнивать меня на этот счет, следили, чтобы ранки не воспалились. Вслух они этого не одобряли, но, по-моему, ни одна не возражала бы увидеть свое имя выбитым на плече своего парня.

– Татуировка, – ответил я.

– Это я вижу.

– Это была моя первая увольнительная, – объяснил я. – Мы все надрались.

Отец присел на корточки рядом с ванной.

– Я тоже когда-то собирался. Но так и не решился. – Он снова покосился на тату. – Матери пока ничего не скажу. По крайней мере, пока не прекратит волноваться из-за твоей ноги. – Он улыбнулся и покачал головой: – Ты уехал в учебный лагерь, сделал себе татуировку и получил ранение. Большинство людей за всю войну столько не наворотит.

К приходу Сесилии я успел вытереться, одеться и устроиться внизу на кушетке, задрав кверху ногу. Мне хотелось броситься к ней, подхватить ее на руки, прижать к себе, унести куда-нибудь, где мы будем одни, и рассказать, о чем я думал в последние десять недель и как часто шептал ее имя. Но в комнату вошла мать, держа поднос с кофе, а следом за ней вбежала поздороваться сестра Марта. На Сесилии был свитер, который я подарил ей на прошлое Рождество.

– Я вчера толком не проснулась, когда ты приехал, извини. – Она присела рядом со мной на краешек дивана.

– Мы задержались, – сказал я.

– Если честно, я почти не помню, как ты вошел. Я так тебя ждала, а когда ты наконец вернулся, я еще наполовину спала.

– Я тоже вчера устал. – Я потянулся к ней, чтобы поцеловать.

Она с минуту разглядывала мой гипс, потом легонько постучала по нему ногтем:

– Сильно болит?

И в этот миг мне все стало ясно – только не спрашивайте, как и почему. Она все отменит. Вполне возможно, она сама этого пока не знала. У меня как будто расфокусировалось зрение, и я перестал видеть Сесилию, хоть она сидела передо мной.

– Нет, – ответил я. – Все в порядке.

– В школе все волновались. Твоя мама сказала, что ты доучишься.

– Посмотрим. Некоторое время ногу лучше не беспокоить.

– Я могу приносить тебе задания, – сказала она и на секунду поймала мой взгляд, в котором прочитала все.

Если тебя бросали, как это не раз проделывала со мной Сесилия, ты ощущаешь приближение бури за много миль. Первое предупреждение звучит у тебя в голове так отчетливо, как будто кто-то позвал тебя по имени.

– Перестань, ты меня смущаешь. – Она засмеялась и закатила глаза.

– Ты все еще носишь кольцо, – заметил я.

Она подняла ладонь, и камень поймал и отразил солнечный луч, раскидав маленькие белые зайчики по всей комнате.

– А почему бы и нет? – удивилась она.

– Хорошо, что ты его носишь. Это значит, что мы поженимся. Я не прочь, чтобы мы поженились прямо сейчас, – сказал я.

Мне хотелось повторять это снова и снова, как будто напоминание о нашем уговоре могло что-то изменить.

Сесилия провела пальцем по моему гипсу.

– Конечно поженимся, – кивнула она. – Можешь не беспокоиться. Твоя задача – поскорее вылечиться. Когда поправишься, обсудим свадьбу.

– Быстро не получится, – предупредил я.

– Ну и что? – улыбнулась Сесилия. – Мы же никуда не уезжаем.

Порой я представлял себе, как сложилась бы моя жизнь, женись я на Сесилии. В хорошие минуты я верил, что существует некий план, в соответствии с которым независимо от нашего желания происходят разные вещи. Если бы всё, включая мой отъезд из Ашленд-Сити, пошло по-другому, я никогда не оказался бы в Хабите. Роуз не смогла бы выйти замуж и, скорее всего, отказалась бы от Сисси, появление которой с первого дня наполнило мою жизнь смыслом. До нее все для меня рассыпалось. Я, в отличие от своего отца, не понимал, что каждое событие – это часть чего-то большего. Я думал только о собственных несчастьях. Благодаря Сисси все связалось воедино – и прошлые горести, и будущие трудности. Все это обрело смысл, потому что в результате у нас появилась Сисси. Раньше я мечтал о жизни, не предназначенной мне Господом. Я страдал из-за утраты того, что никогда не было моим, – дома с Сесилией, детьми, соседями и семейными праздниками. Встреча с Роуз соединила все части в одно целое.

Трудно сказать, насколько раненая нога действительно отравила мне жизнь: я так привык всем на нее жаловаться, что в конце концов и сам поверил, что дела мои плохи. Слишком больно, чтобы выбраться в город, слишком больно, чтобы сесть за руль, слишком больно, чтобы ходить в школу. Шла война, и в газетах печатали списки людей: одних мы знали лично; про других знали, что они из соседнего города, или когда-то встречались с кем-то из наших родственников, или носили ту же фамилию, что и мы. Это были списки погибших, списки тех, чьи тела вернулись на родину, – или не вернулись. Каждый день, читая газету, я испытывал стыд: не столько из-за того, что не погиб, сколько из-за того, что не рисковал, как они. Никто ни разу не намекнул мне, но я не сомневался, что все думают, будто я выстрелил в себя специально, чтобы вырваться оттуда. Иногда мне самому начинало казаться, что так и было.

Я продолжал верить, что колено пойдет на поправку и я смогу вернуться в армию. Судя по всему, война предстояла долгая, это все уже поняли, и