Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Я ушел на кухню. Как я ни старался не слушать, до меня доносились их даже приглушенные голоса, по пятнадцать раз повторявшие одно и то же.

«…Когда они выбрались на берег, он не мог от нее оторваться. Да, мне Джим Томпсон рассказывал. Он лежал и держал ее и повторял: „Помогите, помогите!“ – даже на берегу, когда она уже умерла, да-да, знаю, сердце кровью обливается».

Хорошая погода держалась всю неделю – не слишком жаркая, но теплая и солнечная. В день ее похорон она была такой комфортной, что церемония теряла всякий смысл. Уже распустилось много цветов, и их хватило, чтобы все выглядело по-настоящему красиво. Из целого дня мне запомнились всего две вещи. Прекрасные цветы и прекрасная погода.

К 1942 году люди смирились с самой идеей похорон. Мой костюм постоянно висел на дверце стенного шкафа, потому что одна траурная церемония сменяла другую. Но хоронили мы погибших солдат. Я, конечно, не имею в виду, что это менее трагично или не так тяжело, но в некотором смысле люди к подобному готовы. Смерть Сесилии застала всех врасплох. Время для такой утраты было неподходящее. Все мучительно ее переживали, но едва ли не больше других – мой отец. Он не мог забыть, что именно он уговорил нас поехать на карьер, хотя ни Сесилия, ни я этого не хотели. Он так проклинал себя, что я чуть было ему не признался. Не он один убил Сесилию.

С годами я привык с этим жить и даже научился верить, что есть разница между убийством человека и пассивным присутствием при его смерти. Но тогда меня не покидало ощущение жути, как будто это я ее утопил: заставил ехать на карьер и швырнул на дно, а потом безучастно наблюдал, как она смотрит на меня – сперва с недоверием, потом с ужасом и, наконец, не смотрит вообще. Много дней после ее смерти я ждал, что за мной придет шериф. Я воображал, как он в дверях спрашивает что-то у отца и тот отвечает: «Нет». При этом я не представлял себе, что стану делать, когда и если это действительно произойдет: последую за ним, чтобы все наконец закончилось, или воспользуюсь заминкой, выбегу через заднюю дверь и удеру – хотя я парень крупный, да еще и хромаю, далеко мне не уйти. В тюрьму я не хотел, это правда. Даже если бы это избавило меня от ночных кошмаров. Нет, тюрьмы я боялся.

Так же часто я воображал и другую сцену. Как я спасаю Сесилию, когда она только начала тонуть. В своих фантазиях я вытаскивал ее на берег, выталкивал воду у нее из груди, как это пытался сделать мистер Томпсон, но на сей раз она, моргнув, открывала глаза, видела меня, и ее сердце преисполнялось благодарности. В этот миг Сесилия любила меня так, как любила в день Перл-Харбора. К тому же теперь, когда она была обязана мне жизнью, ее любовь никогда не иссякла бы. Долгое время я верил, что так могло быть, пока не осознал, что она уже умерла и я никогда не узнаю, был у меня шанс или нет.

Я никогда и никому не рассказывал об этом. Стал более замкнутым. Довольно скоро забыл, что был не так уж счастлив с Сесилией. Ее имя, вырезанное на стволе почти каждого дерева, мимо которого я проходил, напоминало о моей любви и словно нашептывало, что надо что-то делать. Я постоянно видел ее имя у себя на плече и постепенно дошел до такого состояния, когда смотреть на него стало невыносимо.

К осени колено у меня поджило, насколько возможно, и я сообщил родителям, что ухожу от них.

– Куда уходишь? – спросила мать.

– Пока не знаю. – Я не смог заставить себя сесть вместе с ними за стол.

Я стоял у плиты и ерошил волосы. Я так мало разговаривал с родными, что, по сути, уже давно начал от них отдаляться и теперь не находил нужных слов.

– Что, просто так возьмешь и уйдешь? – Мать кривовато улыбнулась, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу эмоции. – А как же мы? Должны же мы знать, где ты и как.

– Если бы я сам знал, сказал бы, – медленно произнес я. – Но я не знаю.

– Нам нелегко, Сон, – вздохнула мать. – Сейчас всем нелегко. На твою долю выпало много горя, но в любом другом месте это не изменится. Тебе будет легче здесь, с теми, кто тебя любит.

Отец не отрывал глаз от чашки кофе, которую держал за ручку и крутил туда-сюда.

– Иди, если считаешь нужным, – сказал он.

Мать перевела взгляд на него – остатки улыбки сползли у нее с лица.

Я тоже на него посмотрел.

– Лучше бы ты остался, – продолжил он. – Она все равно никуда не денется. Ты уж мне поверь.

В ту минуту я почувствовал такое облегчение, что едва не передумал. Тот факт, что это понимает кто-то еще, что это понимает мой отец, пробудил во мне намек на радость – впервые со дня ее смерти.

Если он понял это, возможно, понимал и другое: когда она умерла, они меня потеряли. Я должен уйти. Кто-нибудь поумнее меня взглянул бы на это иначе, остался жить в нашем городе и справился с горем. Люди умирают, трагедии случаются. Теперь я это знаю. Нельзя убежать и перечеркнуть прошлое, потому что в мире слишком много печали и слишком мало мест, где можно от нее спрятаться. Но в семнадцать лет я об этом не догадывался. Я ушел из дома.

Довольно долго я не покидал пределов Теннесси, иногда ненадолго выбираясь в Алабаму или в Кентукки. Однажды меня даже занесло в Индиану. Я плохо помню, чем там занимался, в памяти все слилось в одно. С поиском работы проблем не возникало, потому что я всем говорил, что служил в морской пехоте и был ранен. Доказательством моих слов служила хромота. Мужчин моего возраста не хватало, поэтому работа для меня находилась всегда. По этой же причине я не испытывал недостатка в женском внимании. С некоторыми я проводил ночь, с другими оставался на неделю или две, пока они не выражали желание, чтобы я ушел или – что гораздо хуже – чтобы я вообще не уходил. Я сознавал, что должен дать им больше, чем даю, но на это мне не хватало душевных сил. Я хотел одного: