Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

куда-нибудь идти. Я считал, что мне не надо иметь постоянный дом, потому что это будет несправедливо. Я не заводил ни друзей, ни врагов. Хорошо выполнял порученную работу; меня хвалили. Я был отличным исполнителем.

Потом я по какой-то причине очутился в Оуэнсборо, и грузовик, который меня подвозил, сломался под Хабитом. Я добрел до города, стал расспрашивать про работу, и мне посоветовали сходить в «Святую Елизавету» – если хватит духу. Обитатели Хабита не очень-то жаловали вернувшихся католичек и незамужних беременных девиц, хотя в то время у многих молодых женщин возникали схожие проблемы – их парни ушли на войну и не вернулись.

Прошагав пару миль в нужном направлении, я увидел у дороги чистый белый домик. Он оказался меньше, чем я предполагал, и в хорошем состоянии, а это означало, что на серьезную работу рассчитывать не придется. Я постучал, и дверь открыла привлекательная женщина слегка за сорок.

– Добрый вечер, – поздоровался я. – Это «Святая Елизавета»?

– Нет, что вы, – чуть усмехнулась она. – Это вон там. – Она указала на просвет между деревьями. – За задним лугом. Вы кого-то ищете?

– Только работу.

– Я так и подумала, – кивнула она. – Вы не похожи на их обычных посетителей.

Я покраснел и отвернулся.

– Обратитесь к ним, – посоветовала она. – Они хорошие люди. И им нужен человек, чтобы чинить все, что сломается.

– Премного благодарен, – ответил я и повернулся, чтобы уйти.

– Вы из здешних мест? – спросила она.

– Нет, мэм.

– Потому-то я вас и не узнаю. – Она всмотрелась в меня внимательнее. – У нас маленький город. Наших я вроде всех знаю.

– Да, мэм.

– Немного свежей крови нам не помешает.

– Спасибо, схожу туда, – сказал я.

Я уже спустился с крыльца во двор, когда она меня окликнула.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Сон.

– Отлично, Сон. А я Джун. Когда будете у них, передайте, что Джун Клаттербак советует взять вас на работу.

– Большое вам спасибо.

– Вернетесь сюда рассказать, как все прошло?

Я пообещал вернуться, и сдержал обещание. Джун Клаттербак стала моим первым другом в Хабите.

Никогда не забуду тот день, когда я увидел этот дом в первый раз, ступив на подъездную дорогу. Сейчас я уже не помню, каким красивым он мне тогда показался. Сегодня для меня это место работы, и не более того. Но в тот вечер время приближалось к шести и уже смеркалось. В каждом окне на фасаде горел свет, и дом как будто пламенел. Я раньше не видел таких больших домов и подходил к нему с надеждой, что в «Святой Елизавете» найдется для меня какая-нибудь работа и я смогу рассмотреть его при свете дня. Вдобавок вечерело, и мне надо было где-то ночевать.

Народу тогда там жило немного: семь девушек, сестра Эванджелина и еще одна сестра, по имени Мэри Джозеф, которой уже давно нет на свете. Преподобной матерью была сестра Эванджелина, но, поскольку они с сестрой Мэри Джозеф работали там только вдвоем, она никому об этом не говорила.

Я позвонил в колокольчик, и мне открыла сестра Мэри Джозеф. Она улыбнулась. Она была очень славная, сестра Мэри Джозеф, и первым делом она спросила:

– Чем я могу вам помочь?

Она задала именно этот вопрос, и именно это она хотела знать.

Я ответил, что ищу работу, и она сказала, что я должен встретиться с сестрой Эванджелиной. Еще она спросила, как меня зовут, и назвала себя.

– Она ужинает, – добавила она. – Мы все ужинаем. А вы уже ели?

Я сказал, что нет, и тогда она широко распахнула дверь и впустила меня. Напоминаю, что это было давным-давно, когда люди приветливо встречали даже незнакомцев.

Я последовал за ней в столовую. Все сидели за одним столом. Сестра Мэри Джозеф представила меня, и семь девушек опустили глаза на салфетки у себя на коленях. Я почувствовал себя ужасно неловко, словно застал их полураздетыми или что-то вроде того. В те времена о беременных женщинах говорили, что они в интересном положении, но, глядя на этих девушек, я не мог побороть печали – вряд ли хоть за одной из них стояла такая уж интересная история. Мне хотелось извиниться, мол, я тороплюсь, или хотя бы подождать в другой комнате, пока они поедят, но смущение не давало мне выдавить ни слова. Сестра Мэри Джозеф кивнула на стул, и мне пришлось сесть и поблагодарить за поставленную передо мной тарелку.

Сестре Эванджелине было тогда около пятидесяти, но выглядела она почти так же, как сегодня. Прядь каштановых волос, выбивающаяся из-под накидки, еще не поседела, фигура еще не утратила стройности, но словоохотливость сестры никуда не девалась, как и ее желание подкладывать на тарелки добавку, даже если все уже наелись. Она задавала мне какие-то вопросы, но я с трудом мычал невнятное «да» и «нет», и вскоре она оставила меня в покое.

– Пожалуй, сегодня попрошу мистера Эббота помочь мне убрать со стола, а девушки отдохнут, – сказала она, когда мы доели пудинг из тапиоки.

Сестра Мэри Джозеф увела всех семерых в холл. Ни одна не вымолвила ни слова. Я помог сестре Эванджелине собрать тарелки и отнести их на кухню. Сейчас мне трудно представить себе эту кухню без Роуз, но все это происходило в 1944 году, когда Роуз еще даже не родилась.

– Посуду можете не мыть, – сказала сестра Эванджелина, едва за нами закрылась дверь. – Мне просто показалось, что удобнее все обсудить наедине.

– Я с удовольствием помою, – предложил я.

Мне всегда нравилось делать что-то полезное в благодарность за угощение. Я включил горячую воду и сложил посуду в раковину.

– Какую работу вы ищете? – Она попутно вытирала кухонный стол, но не слишком старательно, оставляя грязные пятна.

– Я могу чинить все: электричество, сантехнику, мебель. Мой отец – строительный подрядчик, он меня научил, и я могу делать все понемногу.

– Как раз то, что нам нужно, – все понемногу, – кивнула она. – Пока не обещаю вам хорошую плату, но я напишу епископу, спрошу, может, у них найдутся средства. Нам нужна помощь. Трудно вызывать мастеров из города.

– Я не планирую задерживаться надолго. Просто шел мимо и заглянул к вам. – Я сполоснул тарелки под струей воды и поставил их в сушилку.

– А куда вы шли?

– Да особенно никуда, – ляпнул я, не подумав, и расстроился, что она примет меня за бродягу. – Я люблю путешествовать, вот и все.

– А войну не любите? – спросила она, впрочем вполне доброжелательно.

– Я ранен в колено, – объяснил я. – Для армии я теперь не гожусь.

– Вижу, – кивнула она. – Но ранили вас не на войне.

Я