Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Вряд ли.

Потом наступила тишина, и я догадался, что Роуз придумывает, что бы еще сказать подруге. Я огляделся по сторонам. В коридоре было пусто, если не считать медсестры, которая исчезла за дверями палаты прежде, чем я успел ее рассмотреть. Я различил едва слышный скрип ее туфель, потом хлопнула дверь, и все. Час был поздний, но из-за включенных ламп дневного света казалось, что за окнами полдень. У меня вдруг мелькнула мысль, что в этом месте никогда ничего не изменится. Коричневые и черные плитки пола всегда будут сиять чистотой, а стены сохранят свой тусклый зеленый цвет. И всегда здесь будет стоять сладковатый запах моющего средства, пытающегося перебить другие запахи – рвоты или чего похуже.

– Роуз! – позвала Энджи тихим сонным голосом, доносящимся как будто с расстояния в тысячу миль.

– Что?

– Ты же знала, правда?

– Что знала?

– Насчет ребенка. Сестра Эванджелина могла знать и рассказать тебе. – Энджи на мгновение замолчала, и я затаил дыхание. – Теперь мне понятно, почему она так себя вела весь день. Она никогда так не расстраивалась, когда провожала других.

– Конечно, я не знала.

– Какая же я глупая. Почему не обратила на это внимания? Я совсем дура, да?

– Спи, Энджи.

– Вот почему ты говорила, что я занимаюсь ерундой, что это глупо…

– Энджи…

– Я тебя не осуждаю. Я понимаю, что ты ничего не могла изменить. Ты не могла сказать мне потому, что боялась меня ранить. Но почему ты меня не предупредила? Если бы я знала, могла бы что-то предпринять, попросила бы врачей быть внимательнее. Ты не думала об этом, когда видела, что я делаю?

Я вскочил и подошел к двери. Роуз заговорила тихим и ровным голосом, но в каждой его нотке звучало: пожалуйста, поверь мне.

– Я не знала, что так получится. Никто ничего не знает о жизни и смерти, даже сестра Эванджелина. Это просто случилось. Ужасно, но это случилось. Без всякой причины.

Энджи заплакала и что-то сказала, но я не расслышал что. Я опустил глаза, и меня вдруг пробрал холод, как будто подул ледяной ветер. Я догадался, что Роуз врет. Не потому, что ее выдал голос. По голосу я ничего не заподозрил бы, и это меня обеспокоило. Я же знал сестру Эванджелину, а она наверняка знала, что произойдет с ребенком. И Роуз тоже знала.

– Поплачь, – сказала Роуз. – Тебе надо поплакать.

Мне хотелось заглянуть внутрь и посмотреть на них. Увидеть лицо Роуз, когда она врет. Но я и так пролез сюда без разрешения, и в этот коридор, и в эту больницу. Мне следовало остаться в Хабите.

– Я хочу домой, – сказала Энджи.

– Уже совсем скоро.

– Я хочу домой вместе с тобой.

– Ты вернешься к своей матери.

– Нет.

– Спи.

– Роуз!

– Что?

– Забери в регистратуре коробку с детской одеждой. Не забудь забрать. Нам повезло, что у нас обеих девочки, правда?

– А теперь поспи.

– Не забудь. Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Роуз.

Она еще немного побыла там, скорее всего, ждала, когда Энджи уснет. Из палаты она вышла совсем без сил. И взяла меня за руку, но не из любви, а потому что боялась упасть.

Мы возвращались из больницы, и я невольно вспоминал нашу свадьбу, потому что тогда мы в последний раз ездили в Оуэнсборо. Мне не хотелось обсуждать случившееся – мне вообще не хотелось разговаривать, – но Роуз сидела с таким измученным и печальным лицом, уставившись на свои руки и сжав губы, что я не выдержал.

– Правильно, что ты ничего ей не сказала, – заметил я.

– О чем не сказала? – спросила она бесцветным голосом, как будто отвечала на избитую плоскую шутку.

– О том, что узнала от сестры Эванджелины. Что ребенок Энджи умрет. Если сестра сказала, что так будет, не было ни единого шанса этому помешать. Это судьба. Божий промысел.

– Я не знала, – проронила она. – Я так и сказала Энджи.

Я внимательно посмотрел на нее. Плевать мне было на дорогу.

– Я ничего не знала, – повторила она и закрыла глаза, хотя не собиралась спать: она показывала, что разговор окончен.

Неделю спустя, когда мы снова появились в больнице, Энджи уже выписалась и вернулась домой. Но мы приехали туда не из-за Энджи, а потому, что у Роуз подошел срок. Эти две поездки разделял такой короткий интервал, что в моих воспоминаниях они слились воедино. Иногда мне трудно сообразить, кто из них родил раньше, а кто позже. Когда-то, в начале моей работы в «Святой Елизавете», я точно помнил, в какой день родился очередной тамошний младенец. Я знал их рост и вес, мальчик это или девочка. Мог даже напрячься и сказать, какая в день рождения каждого стояла погода, какого цвета волосы были у матери и из какого она города. В то время я чувствовал что-то вроде ответственности за этих детей и представлял себе, как однажды они приедут сюда в поисках своих настоящих корней и будут благодарны смотрителю, у которого такая хорошая память. Но потом их стало слишком много, и я решил, что как-то нечестно одних помнить, а других забыть, и перестал запоминать.

Одним из таких младенцев должна была стать эта девочка, моя дочка. Стать той, о ком будут шептаться родственники и кто много лет спустя совершенно случайно узнает, что она не та, кем себя считает. И если бы не прихоть судьбы, вмешавшаяся в нашу жизнь, моя девочка была бы дочерью другого отца.

В зале ожидания я вел себя в точности как Роуз неделю назад, донимая вопросами каждого проходящего мимо человека в белом халате.

– Я хочу знать, как там моя жена, – повторял я, и произносимые мной слова звучали невероятно круто. Моя жена. Моя семья.

– С ней все хорошо, – отвечали мне, и меня это тревожило, ведь то же самое нам говорили об Энджи: с ней все в порядке.

Той ночью, когда родилась моя дочь, я подумал о ее отце, но всего один раз. А подумал я о нем потому, что он ничего не знает. Про каждую девушку из «Святой Елизаветы» я мог с уверенностью сказать, что ее парень в курсе, что она рыдала, а он ее бросил. Долгое время я хотел верить, что и у Роуз та же история, но любой, кто был хоть немного с ней знаком, понимал, что она не из тех, кого бросают, – она сама бросает. Где-то в Калифорнии жил мужчина, прямо сейчас, когда на свет появлялся его ребенок, думавший об этом ребенке,