Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

руки у себя на спине и прижаться лицом к ее шее. Я просто мечтал быть рядом с Роуз. Подозреваю, что я хотел и всего остального, но данный тип влечения во мне поугас, и я даже верил, что эта часть моего существования уже в прошлом.

Когда я нашел ее в снегу и она пришла в мой дом и уснула, а потом проснулась и сказала, что да, она выйдет за меня замуж, все изменилось. Как будто солнце село на востоке и все вдруг стало не таким, как раньше, хотя оставалось прежним. Не могу объяснить. Я чувствовал, что, возвращаясь домой, прихожу в другой дом, как будто я перебрался в другой штат и от моей прежней жизни ничего не осталось, потому что вдруг оказалось, что я женат. Но несмотря на это, мы продолжили жить, как жили раньше, не считая того, что нетерпение исчезло, ведь Роуз была здесь, в моей постели.

Долгое время мы вели себя друг с другом как посторонние люди, и наши отношения сводились к простой вежливости. Ты женишься на женщине, которую почти не знаешь, и боишься ляпнуть то, что может ее оттолкнуть. Но мы прекрасно поладили. Единственной больной темой оставалось имя ребенка, хотя и не для Роуз, которая не желала видеть в этом проблему. Мне не удавалось объяснить ей, как мне важно, чтобы она отказалась от своего решения.

За пять дней до рождения нашего ребенка Энджи увезли в больницу. Она поехала туда сразу после первой схватки, и, по-моему, правильно сделала. Энджи мне нравилась – когда мы встречались, она всегда останавливалась пошутить, а если видела, как я иду по лугу, махала мне рукой. Роуз страшно разволновалась, как только Энджи сказала, что у нее началось, и стискивала руки, как всегда, когда нервничала. Она настояла на том, чтобы в больницу Энджи отвезли мы. Ее чемодан мы положили сзади, но коробку она поставила себе на колени.

– Поражаюсь, как они тебя слушаются, – призналась Энджи, зажатая между нами на переднем сиденье – каждый из нас троих занимал немало места. – Как будто ты одна из сестер.

– Что за бред, – возмутилась Роуз.

– Нет, я хочу сказать, что у тебя есть над ними какая-то власть. Ты строго посмотрела на них и отчеканила: «Нет, мы с Соном сами отвезем ее в больницу», – и они растерялись. – Энджи засмеялась. – Представляю себе: «Эй, теперь я тут командую!» Вот я о чем. Если ты здесь задержишься, это место назовут «Святая Роуз Божественная»!

– Красиво звучит, – заметил я.

Но тут Энджи напряглась и с такой силой вцепилась мне в руку, что я съехал с дороги и затормозил.

– Господи! Что стряслось? – воскликнул я.

Роуз потянулась к Энджи и откинула ей волосы с лица. Энджи дышала быстро и коротко.

– Она не лежит на месте, – объяснила Энджи. – И впрямь жуть как больно.

– С тобой все в порядке, можно ехать? – спросил я.

– А если не все в порядке? – засмеялась Энджи. – Как тогда быть?

Когда они вдвоем вошли в приемный покой, медсестры очумели: две тетки на сносях зараз. Энджи протянула сестре свою коробку и начала что-то ей объяснять насчет письма, которое положила сверху. Сестра не хотела брать коробку, потому что в регистратуре ничего оставлять нельзя, но Энджи стояла на своем. Она едва держалась на ногах, но отказывалась садиться в кресло-каталку, пока ей не пообещали сделать все, как она просит. Сестра взяла коробку, и Энджи повезли, распахивая перед ней двери. Вдруг она подняла обе руки и позвала Роуз.

– Что? – спросила Роуз, подойдя ближе.

– Не важно. – Энджи улыбнулась и покачала головой.

– Да что такое, в конце концов?

– Я собиралась сказать… Я передумала.

Роуз присела рядом с креслом на корточки. Они в упор смотрели друг на друга, и расстояние между их носами не превышало шести дюймов. Я не понял, что она имела в виду – передумала говорить или передумала отдавать ребенка. А потом моя жена наклонилась и поцеловала подругу в лоб так нежно и с такой теплотой, что я отвел глаза.

Энджи увезли, и доктор стал уговаривать Роуз остаться, потому что ее срок подступал и вряд ли ей стоило возвращаться домой. Я решил, что это неплохая идея. Пусть бы она чуть-чуть отдохнула. Но Роуз ничего не желала слушать. Она могла говорить только про Энджи. Каждые пять минут вставала со стула и шла узнавать, как там Энджи и ребенок. Они отвечали, что все нормально, что все идет как надо, но Роуз не успокаивалась.

– Посиди, – позвал я. – Ты им пол протрешь до дыр.

– Перестань.

– Ладно, ладно. С ней все в порядке. Тебе же доктор сказал.

– Она такая худенькая, такая маленькая. – У Роуз на глаза навернулись слезы, но, когда я потянулся к ней, она едва заметно отстранилась и моя рука скользнула вдоль ее спины в пустоте.

Мы прождали всю ночь. Роуз так и не заснула, а я, кажется, время от времени дремал. Когда к нам вышел мрачный доктор, у Роуз было такое лицо, как будто она знала, что он ей скажет, и смирилась с этим. Пуповина обмоталась вокруг шеи ребенка, а они слишком поздно это заметили.

– То есть вы считаете, что это можно было предотвратить? – вскинулась Роуз.

– Нет, – ответил доктор. – Предвидеть такое невозможно.

– А если бы вы заранее знали, что что-то пойдет не так? – Ее голос набрал силу – еще немного, и она перейдет на крик.

Доктор был явно озадачен.

– Если бы мы знали, – медленно произнес он, – тогда да, полагаю, мы могли бы произвести кесарево сечение, но подобные вещи заранее не спланируешь.

Роуз замерла, безвольно опустив руки, а потом кивнула:

– Понятно.

– Вы можете на минутку зайти к ней, если хотите, – предложил доктор.

Роуз поднялась и двинулась за ним по вестибюлю. Она забыла о том, что я с ней, поэтому я пошел следом.

– Может, она ничего не знает? – предположил я.

– Знает, – не оборачиваясь, возразила Роуз.

Я хотел войти в палату вместе с ней, но, увидев на белой крахмальной наволочке лицо Энджи, такое маленькое и бледное, быстро шагнул назад. Доктор прошел мимо нас, изучая медкарту. Я сел на стул в коридоре, не собираясь подслушивать, но их голоса все равно доносились до меня.

– Привет! – воскликнула Роуз.

– Все не то чтобы в порядке. – Энджи еле ворочала языком, скорее измученная, чем опечаленная.

Наверное, они чем-то ее накачали, чтобы она как следует выспалась до того, как проснется, все вспомнит и не сможет забыть всю оставшуюся жизнь.

– Ты цела и невредима, –