Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

звуками, которые издавала Беатрис, было что-то вроде высокого тоненького визга. Она обеими ладонями держала за руку Реджину, а я тщетно молилась, чтобы меня чудом переместило куда-нибудь еще, потому что не могла больше это видеть.

Так мы провели целую ночь, приближаясь к завершению, которое никак не наступало. Источником кровавой лужи вроде бы оказалось мясо, выброшенное в переулок с порога кухни. Девушку убил и притащил туда ее бойфренд. Она сказала, что не любит его или что-то в этом роде, вот он ее и убил. И признался в этом полицейским. Про кровь он ничего не знал.

– Что за хрень! Чистая брехня, – возмутилась Беатрис. – Я ожидала, что будет интереснее.

Мы не спали всю ночь. Даже если нам удавалось задремать, Беатрис выдергивала нас из дремы – сначала через семь минут, потом через пять, потом через три. Беатрис нас не звала, но каждая очередная схватка притягивала нас к ней.

Тем временем стало светать. К этому моменту я уже плохо соображала. Я перешла черту крайнего изнурения и вроде бы полностью проснулась; я контролировала себя настолько, что ощущала, как моргаю. Вдруг меня охватил страх: что мы делаем? Я не представляла себе, как мы пойдем на завтрак и вообще вернем ли в свою жизнь хотя бы толику спокойствия. Как будто все разом рухнуло и никогда не восстановится. Ночь, которую мы потеряли, ушла навсегда.

В пять тридцать утра Беатрис задвигалась по кровати, вытянула ноги и принялась мотать головой из стороны в сторону.

– Началось, – сказала она.

Мы были выжаты как лимон. Энджи заплакала; у нее тряслись руки. Я вскочила, быстро – за последние два месяца я уже и забыла, что так могу, – сбежала по темной лестнице, по темному коридору прошла мимо кухни и постучала в дверь в конце холла.

– Сестра, – с усилием выдавила я, – помогите.

Мне ответил сонный, но не такой усталый, как у меня, голос. В постели, накрытая одеялом, лежала низенькая кругленькая старушка. Она села и стала искать очки. Ее седые волосы спускались до середины спины. На ней была байковая ночная рубашка с вышитыми по воротнику незабудками.

– Роуз? – спросила она.

Вид лежащей в постели сестры Эванджелины – не монахини, а обычной пожилой женщины – поразил меня.

– Нам нужна помощь, – пробормотала я.

Она нажала кнопку на маленькой лампе у кровати, и мы уставились друг на друга.

– О господи, – проговорила она. – Посмотри на себя.

Я перевела взгляд на свои руки, и поняла, что они дрожат, как у Энджи. Я с трудом держалась на ногах.

– Помогите нам, – повторила я.

Она поднялась, надела свою накидку и сделалась похожей на ту, какой я привыкла ее видеть. Я сразу почувствовала облегчение. Теперь у всего появился смысл. Она надела халат, пошла в ванную и достала бутылку спирта для дезинфекции. На кухне она взяла стопку чистых полотенец, клубок бечевки и свой любимый нож с черной ручкой, которым нарезала помидоры.

– Полагаю, вы об этом не позаботились. – Она сказала это без намека на ворчливость, просто констатируя факт. – Надо было сразу. Забыли, наверное… Ладно, не важно. Важно, что мы должны справиться. И мы справимся.

Мы опять поднялись по лестнице и зашли в комнату. За несколько минут моего отсутствия все изменилось. Беатрис пересекла какую-то грань. Схватки теперь означали что-то другое. И Реджина вела себя совсем иначе. Она казалась спокойной и собранной и утирала влажной тряпицей пот со лба Беатрис.

– С тобой все хорошо, – ласково повторяла она. – Все идет хорошо.

– Никогда не принимала двух младенцев, – покачала головой сестра Эванджелина. – Не помню, чтобы даже моей матери доводилось принять двух.

Она так долго и старательно мыла руки, что я испугалась, как бы на них не выступила кровь.

– Скоро я не смогу больше сдерживаться, – сказала Беатрис.

– Это уже не важно, милая, – успокоила ее сестра Эванджелина. – Можешь кричать, если тебе будет легче. В этом состоянии тебя никуда нельзя везти. Все будет, как ты хотела. – Она заглянула между ног Беатрис и просунула внутрь два пальца. – Они здесь. Все уже готово. Два прекрасных мальчика. В следующий раз начинай тужиться. Ты уже готова и вытолкнешь первого.

– Не хочу, не хочу, не хочу, – простонала Беатрис и несколько раз прерывисто втянула воздух.

Энджи подошла ко мне, и мы вцепились друг в друга, словно двое тонущих. Только Реджина оставалась невозмутимой и продолжала что-то шептать Беатрис и утирать ей потный лоб.

Что я могу об этом сказать? Я никогда не присутствовала при родах. Не уверена даже, что когда-нибудь представляла себе, как это происходит. Такое бывает в кино, когда тебя тянет зажмуриться и ты закрываешь глаза, а потом снова открываешь их и уже не можешь отвести взгляд от экрана. Помню сильный запах этих родов, соленый, как кровь. Еще помню, что Беатрис так и не закричала, даже когда сестра ей разрешила. Это был вопрос гордости. Она обещала, что будет молчать с первой и до последней минуты, вот она и молчала.

– Еще немножко. – Сестра Эванджелина вытянула первые плечики. – Они все сами делают.

Увидев первую мокрую рыбину, скользкую, с синей пуповиной, я обхватила ладонями живот. Теперь открылись ворота для всех желаний, как позже той ночью сказала Энджи. Этот ребенок. Моя дочь. Подумай только: я буду спать в больнице, а когда проснусь, ее уже не будет. Ни за что, повторяла я про себя. Ни за что. Ни за что.

Сестра Эванджелина в двух местах перевязала бечевкой пуповину, связывавшую Беатрис с сыном, и разрезала ее. Ее руки двигались быстро и уверенно, гораздо проворнее, чем на кухне. Она перевернула младенца и дала жидкости вытечь у него из горла. Его мать не кричала, а он закричал. Реджина взяла его у сестры и с уверенным спокойствием отнесла к раковине. Беатрис расхохоталась – громко и хрипло, как, наверное, не смеялась никогда в жизни.

Второй вышел не так безболезненно, как обещала бабушка Беатрис, но все же легче первого. Беатрис повернула голову набок. Звуки, которые она издавала, напоминали стоны желания, как будто круг замкнулся и ее лицо исказила та же гримаса, что в ту самую ночь, девять месяцев назад. Чтобы заняться вторым ребенком, Реджина передала мне первого, туго запеленутого в наволочку. C лицом человека, которому одна минута от роду. С лицом, еще более измученным, чем мое.

Преподобная мать Коринна вошла в тот момент, когда сестра Эванджелина перерезала вторую пуповину, и увидела нож и кровь на голубом махровом халате. В первый момент она явно ничего не поняла и решила, что