Дочери Батавии - Стефани Кунс

class="p1">– Нет, – призналась я, хотя меня пробрала дрожь, будто подул холодный ветерок. Завтра будет нашим. Что это – абстрактное оптимистичное высказывание о будущем или личное послание Арису от близкого человека?

– Кто же этот S? – размышляла вслух Катрина.

– Это женщина, – с внезапной уверенностью ответила я. – Гравировка, медальон на крышке футляра – только женщина способна на такие сентиментальные жесты.

– Мы никогда не узнаем, как все было на самом деле, – бесстрастно рассудил Эван. – Футляр могла подарить подруга, родственница или благодарная пациентка.

Нет, его подарила женщина, которая была особенно дорога Арису. Слова пронеслись в голове так отчетливо, будто кто-то прошептал их мне на ухо. Руки снова покрылись гусиной кожей.

Катрина отвлеклась на новое письмо из университета и обсуждала с Эваном, как на него ответить, а я тем временем думала, кто мог подарить футляр.

– Катрина? Я кое-что нашла.

Мы обернулись; из ямы выбралась студентка, на ее лице читались испуг и волнение.

Катрина отложила ноутбук, подошла к яме, заглянула и велела студентке дать ей щеточку. Спрыгнув в яму, встала на колени и стала изучать находку. Почти уткнувшись носом в землю, она смахивала щеточкой песок аккуратными круговыми движениями.

– Эван, иди сюда, посмотри.

Я взглянула на Эвана. Тот криво улыбнулся.

– Кажется, что-то нашла, – сказал он.

Я ощутила прилив волнения.

– Вы же говорили, что археология непредсказуема.

Он поспешил к яме, я присоединилась к нему и встала на колени у края. Катрина водила щеточкой по чему-то темному и круглому. Сначала я решила, что это монетка, но при ближайшем рассмотрении предмет оказался не плоским, а вогнутым, как маленькая тарелочка, а из неровного края проступили очертания тонкой ручки.

– Оловянная ложка! – хором воскликнули Эван и Катрина.

Я завороженно наблюдала за их терпеливой и тщательной работой. Они сфотографировали находку со всех сторон и измерили ее. Наконец Катрина положила ложку на поднос и вручила Эвану, тот торжественно, как священный артефакт, отнес ее на стол под навесом.

– Почистим ее, отсканируем, как ваш серебряный футляр, и выясним, совпадает ли гравировка с теми, что мы нашли на других ложках, – объяснил он. – Оловянные ложки Голландской Ост-Индской компании поставлялись от одного амстердамского производителя, на всех присутствует клеймо ГОК.

Я наклонилась, разглядывая находку и борясь с желанием ее потрогать.

– Странно, что в могиле лежит ложка. Как она туда попала?

– Наверно, была у кого-то в кармане, – рассеянно предположил Эван.

Мне показалось странным, что кто-то носил с собой ложку, но я не стала спрашивать об этом Эвана, он был слишком поглощен изучением своей находки.

Я представила, кому она могла принадлежать. Столовыми приборами с клеймом ГОК пользовались только офицеры и пассажиры, обедавшие в капитанской каюте. Вряд ли кто-то из них мог забрать себе эту вещицу – даже случайно. Скорее юнга, убиравший в каюте после ужина в вечер кораблекрушения, отнес на кухню кубки и тарелки и вернулся, чтобы вытереть со стола и наполнить кувшины вином; расставляя стулья, увидел на полу упавшую ложку и сунул ее в карман брюк.

А потом я вспомнила, что сказала Катрина: три скелета, обнаруженных в этой яме, принадлежали мужчинам от двадцати до тридцати лет. Стало быть, моя теория была неверна: в юнги обычно шли мальчики лет пятнадцати.

А значит…

Глаза Эвана вспыхнули: мы подумали об одном и том же.

– Там должен быть минимум еще один скелет, – сказал он.

11

Саския

– Мы вернемся и расскажем, как прошла проповедь, тетя.

Саския закрыла дверь каюты и взглянула на Тобиаса. С отплытия из Амстердама он сильно вытянулся, ему почти исполнилось тринадцать, и теперь они были одного роста.

– Давай наперегонки, – выпалил он. Саския рассмеялась, подобрала юбки и, радуясь возможности размяться, бросилась вслед за Тобиасом вниз по лестнице. Она пригибалась, чтобы не удариться о низкие потолочные балки, ловко лавировала между снастями и притормаживала на резких поворотах палубных коридоров.

Они добежали до лестницы, ведущей к самой нижней палубе; Тобиас с восторженным воплем спрыгнул вниз и бросился к противоположному концу корабля, а Саския спустилась по ступенькам более благопристойно и стала искать уголок, где спали женщины.

Палуба находилась ниже ватерлинии, и солнечный свет сюда почти не проникал. В полумраке Саския заприметила Мейкен: та сидела на тюфяке, прижимала к груди малышку и гладила ее по спинке.

– Здравствуй, Мейкен.

– Саския, как хорошо, что ты пришла!

За несколько недель, прошедших с их знакомства, Саския и Мейкен подружились. Мейкен оказалась доброй и преданной, и Саския с Тобиасом уже несколько раз навещали их с Крошкой на нижней палубе: тетя Маргарета продолжала хворать и не могла им этого запретить.

Несмотря на жизнерадостное приветствие Мейкен, Саския заметила, что та выглядела очень усталой. Крошка капризничала, хныкала, уткнувшись Мейкен в шею, и сучила ножками.

– Что бы я ни делала, она никак не успокоится, – Мейкен и сама казалась недовольной. – Сегодня ей не нравится, когда ее берут на руки, кормят и оставляют в кроватке. Ей не угодить.

Жена капрала Габриэля Лауренция лежала на расстоянии вытянутой руки от тюфяка Мейкен, обмахивалась веером и держалась за живот.

– А ты не будь нюней, Мейкен, – сказала она. – Детям нужна строгость, и начинать надо с колыбели.

Мейкен рассказывала Саскии, что трое малышей Лауренции умерли в младенчестве.

– Спасибо за добрый совет, Лауренция.

Мейкен положила Крошку на колени животиком вниз и дала ей свободно подрыгать ножками. «Не будь нюней», – подражая Лауренции, пробормотала она, закатила глаза и вздохнула. Саския прыснула и спрятала лицо, чтобы Лауренция не заметила.

Мейкен напоминала Саскии молодую вдовушку, которая убиралась у отца в амбулатории и ругалась как сапожник, к вящему недовольству матери. Однажды она разбила лучшую отцовскую аптекарскую склянку, выругалась, топнула ногой и закричала: «Чума на эти ваши склянки!» Но отец ценил ее старания, объяснял, что она усердна и не боится пиявок. «Она не робкого десятка, Алейдис», – говорил он.

Саския знала, что отец сказал бы то же самое про Мейкен.

На нижней палубе было яблоку негде упасть, а от запахов Саскию тошнило, но в одном она завидовала Мейкен: та могла общаться с другими женщинами.

Сидевший рядом молодой солдат с улыбкой наблюдал, как его жена – еще одна подруга Мейкен – учила маленькую девочку танцу, который у них на родине исполняли вокруг Майского дерева: девочка неуклюже прыгала и кружилась, а старшая подруга ее поправляла. Мама девочки, высокая немка, чьи белокурые косы были спрятаны в мешочек, хлопала в такт. Танцующая женщина остановилась и, сбивчиво дыша и смеясь, взяла своего красивого мужа под руку и кокетливо провела рукой по его щеке. При виде