Последний чекист - Александр Борисович Кердан

Торопливо стараясь скрыть и затушевать последствия осуществленного в октябре государственного переворота, приняли новую российскую Конституцию. Наспех написанная в аппарате президента под диктовку западных кураторов, как говорили в Конторе знающие люди, она наделила первое лицо страны почти что царскими полномочиями, но в отличие от предыдущей не имела статуса Основного закона, являющегося нормативно-правовым актом высшей юридической силы. Это закладывало мину замедленного действия под все государственное устройство России.

Но одной новой Конституцией дело не ограничилось.

Двадцать первого декабря 1993 года Ельцин, который, конечно, не забыл, как колебались сотрудники на Лубянке во время октябрьских событий и как отказались выполнять его приказ по физическому уничтожению мятежников офицеры группы «А» и «В», подписал указ об упразднении Министерства безопасности, понизив статус ведомства до уровня службы. Новую организацию назвали Федеральной службой контрразведки, сохранив на несколько месяцев в качестве ее руководителя бывшего министра МГБ Н.М. Голушко. Правда, уже в марте девяносто четвертого года его заменили С.В. Степашиным, при этом с довольно обидной приставкой – исполняющий обязанности. Но что оказалось самым болезненным для практической работы Сазонова и его товарищей, – в декабре девяносто третьего года в Конторе прекратило свое существование следственное управление.

Сразу же встал прямой вопрос, как в дальнейшем реализовывать разросшееся до нескольких десятков эпизодов дело Сатрапа: подследственность по всем преступлениям, фигурирующим в деле, оказалась не Конторская, а милицейская! Значит, и дело необходимо было передать в Министерство внутренних дел.

«Но разве логично передавать дело структуре, чьи высокие чины фигурируют в деле? К тому же и сам Сатрап находится в этой системе, где у него, как он любит хвастать перед своими подельниками, все схвачено за все уплачено».

И подельники у Сатрапа один другого хлеще: помощник солнцевского межрайонного прокурора города Москвы Коротких, старший следователь следственного комитета МВД России майор юстиции Лошаденков, полковник Жихарев – заведующий кафедрой и профессор Высшей школы милиции, заместитель начальника уголовного розыска райотдела МВД майор Тимощенко, адвокатессы Никонская и Янковская… У одной отец – доктор юридических наук и автор многих учебников по юриспруденции, а у другой – родная сестра зовется «ваша честь» и носит судейскую мантию… И у каждого – соученики, сослуживцы, сотоварищи во всей милицейской вертикали – снизу доверху, а еще – знакомые судьи, адвокаты, прокуроры, следователи. Не ходи к гадалке, чтобы понять, что будет с делом Сатрапа, попади оно к ним в руки.

Следователи из Конторы, с которыми Сазонов успел сдружиться еще в ходе дела «оборотней», будучи более юридически грамотными, посоветовали ему подготовить обоснование для создания совместной следственно-оперативной группы из числа работников прокуратуры и сотрудников безопасности. Для этого требовалось написать пояснительную записку и упирать в ней как раз на то, что в состав организованной преступной группы Сатрапа, оперативно разрабатываемой Сазоновым, входят ответственные работники разных правоохранительных, правоприменительных и силовых ведомств и структур. А вывод сделать предлагали такой: дескать, атмосфера беспринципности и коррумпированности, бытующая в этих структурах, не оставляет никаких сомнений, что передача дела в ведение МВД приведет к его немедленному развалу.

Сазонов совету внял. Тут-то и начались его хождения по мукам.

Он подготовил письмо-обращение из Министерства безопасности, еще не переименованного в ФСК, на имя заместителя Генерального прокурора России и понес его к начальнику. Виктор Леонардович сделал несколько замечаний и вернул письмо на доработку:

– Не наше дело, Михаил Иванович, заместителя Генерального прокурора жизни учить! Исправь, пожалуйста, свое послание, сделай интонацию уважительнее…

– Слушаю и повинуюсь! – шутливо вытянулся Сазонов, у которого на душе кошки заскребли. Он вернулся в свой кабинет, негодуя на себя за то, что напечатал письмо на бланке Конторы… С бланками в последнее время была напряженка, попробуй теперь новый добудь… Пришлось кланяться в пояс девчонкам в секретариате с коробкой конфет и упрашивать их выдать новый бланк.

Внеся в письмо необходимые исправления, теперь уже наученный горьким опытом, Сазонов распечатал текст на обычном листе и снова отправился к Виктору Леонардовичу. Начальник новый текст одобрил, согласовал и после того как он был положен на бланк, направил письмо к своему непосредственному руководителю – генералу, начальнику управления. Пока генерал вчитывался в письмо и думал – подписывать или нет, его вывели за штат в связи с реформированием Конторы.

И Сазонову пришлось переделывать обращение за подписью нового начальника управления, назначенного взамен прежнего. Не успел он это сделать и отдать обновленное письмо на подпись, как сменился адресат послания – заместитель Генерального прокурора. И злополучное письмо снова вернулось к Сазонову. И все началось сначала.

Сазонов скрипел зубами, но ничего поделать не мог. Бюрократическая машина оказалась сильнее его горячего желания придать своей работе осмысленность и законность. Он как-то прочитал, что Лев Толстой переписывал главы «Войны и мира» двадцать восемь раз. Так вот за пару месяцев Сазонов по числу вариантов написанного и исправленного им письма обогнал знаменитого писателя. Он подготовил и отпечатал тридцать редакций своего обращения и никак не мог поставить в этом вопросе точку: начальники, с которыми он должен был согласовать и завизировать письмо, и в Конторе, и в Генеральной прокуратуре менялись с космической скоростью. Вновь назначенные на должность генералы осторожничали и требовали снова переработать содержание письма. Один руководитель важного управления даже попытался внушить Сазонову, что такие длинные послания в такие серьезные учреждения, как Генеральная прокуратура, в принципе не пишутся – надо писать кратко и по сути, дабы не подвергать зрение высоких чинов переутомлению. Другой деятель с большими звездами строго вопрошал: просмотрел ли сей опус корректор? Пришлось ему объяснять, что в оперативном подразделении нет корректоров, а если таковые требуются, то Сазонов готов немедленно поехать в какое-нибудь издательство или газету и там попросить сделать корректуру своего секретного документа. Третьему руководителю вдруг вообще показалось, что вопрос, поднимаемый Сазоновым в письме, не стоит выеденного яйца, и поэтому ставить под обращением подпись руководителя целого ведомства – бездумное расточительство.

Однажды уже прошедший все инстанции документ должен был наконец подписать первый заместитель директора Конторы, однако, как рассказывал присутствовавший при этом начальник управления, генерал, проверив предварительно, все ли визы начальников управлений и отделов стоят в положенных местах, уже занес было ручку для подписи, как вдруг остановился, стал перечитывать обращение снова и вернул документ на переработку с пометкой: «Исполнителю. Найти синоним выражению – развал уголовных дел».

Сазонов завел отдельное дело и подшивал в него все варианты своего обращения. Получив очередной возврат, в сердцах выругался и присовокупил это письмо к увесистому, как эпопея, собранию своих эпистолярных трудов.

Майор Андрей, оторвавшись от единственного в кабинете компьютера, на котором он, к удивлению далекого от современной техники Сазонова, умудрился разработать индивидуальную программу, позволяющую не только составить схему по всему делу Сатрапа, но и быстро выделять эпизоды преступной деятельности каждого из его участников, поинтересовался:

– Миша, на кой ляд ты все это в дело подшиваешь? Бросовые же бумаги… Сплошной перевод крови на марганцовку! Давай скопируем все и забьем в компьютер…

Сазонов взглянул на него недоверчиво и отшутился:

– Беспокойное сердце чекиста велит мне все подшивать по старинке и беречь как зеницу ока! Что твой компьютер? Погаснет свет – и все записи прахом пойдут. А «наши» когда-нибудь вернутся и спросят: чем вы, товарищ Сазонов, занимались все эти годы буржуазной контрреволюции? Участвовали в соревновании за получение высокого звания «герой капиталистического труда», продавали Родину оптом и в розницу или же выполняли наказ товарища Дзержинского про чистые руки и горячее сердце? Тут я им и покажу этот том. И уже с предъявлением документальных свидетельств доложу, как и под чьим руководством в период нашего безвременья я оттачивал литературный слог, вносил свой личный взнос в отечественную словесность в рамках безнадежной борьбы с коррупцией…

– Ты все шутишь, Миша…

– А что мне еще остается? Только шутить! Послушай анекдот. Росли как-то в лесу рядом белый гриб и поганка. «Ой, грибники идут, – воскликнула поганка, – сейчас они тебя срежут под корень…» Белый гриб согласился: «Да, срежут, в корзинку положат, домой принесут и поджарят!» – «Ага! Поджарят, – съехидничала поганка, – будешь на горячей сковородке вертеться, туда-сюда…» Белый гриб не растерялся: «Ну и пусть! Поверчусь! Да хоть немного в масле покатаюсь»…

– Ну ты – философ, Миша, – уважительно произнес Андрей. – Только