Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Центр остался далеко позади, дома стали реже и ниже. Господи, что там было на карте? Ты же ее сто раз изучала, когда переводила!

Дорогу на Талаверу она все же помнила.

То есть не то чтобы именно дорогу, помнила, что Талавера — почти точно на западе. А там разберемся. И с патрулями, если придется, тоже разберемся. Как там Наполеон говорил? Главное — ввязаться в битву, а там видно будет? Он, правда, плохо кончил, но это потому, что на Россию попер, а так-то полководец был далеко не из последних.

Патрулей она, кстати, не заметила. Но примерно через час засомневалась: вправо и влево уходили еще две дороги — не тропки, а именно дороги. Может быть… Нет, не может. Вправо, на север, будет Авила, влево, на юг — Толедо. А до Талаверы еще столько же…

Были еще какие-то ориентиры — ай, ладно! Она не заметила.

Найти аэродром — этого она тоже боялась — оказалось совсем просто. Впереди и немного правее еще подымались клубы черного дыма — значит, аэродром там. А вокруг — позиции франкистов. И плевать.

Она проехала еще немного — пока почти не поравнялась с дымными клубами, — развернулась, медленно двинулась обратно, вглядываясь в обочины. Думаешь, он вот прямо на виду будет лежать, пробормотал тот же мерзкий шепоток. Нет, конечно. Если бы упал на дороге, нашли бы. И тогда вся ее безумная погоня неизвестно за чем — все напрасно. Но она точно знает — Ксанти жив! И, значит, искать его надо не на виду, а — где?

Что ж. Отъехав немного в сторону, Лина свернула куда-то вбок, загнала машину за угол каменного сарая, вылезла, прикусила губу…

На сколько он успел отойти от аэродрома?

И отошел ли вовсе?

Но если нет, значит, его уже нашли — те… Но Ксанти — жив. Это аксиома. Значит, от места взрыва он уйти успел.

Да, неизвестно на сколько. Но что толку стоять? Иди и осматривай — обочины, кусты придорожные и дальние, да все подряд…

Бог весть, сколько она там бродила, высматривая черное. То есть не совсем черное — штаны и куртка Ксанти были изрядно выцветшими, вытертыми, как и положено бродяге, — но всяко куда темнее и сухой рыжеватой земли, и оскудевших по осени зарослей. Может, полчаса, может, полдня. Нет, вряд ли так долго, солнце висело наверху, как прибитое.

Глаза начинали слезиться — так старательно она вглядывалась, — когда наконец в придорожной канаве мелькнуло… что-то.

Нет, не в первый раз. В первый это оказался камень — белый, она подумала, что это — лицо. Во второй — дохлая собака. Черная. Черный пес — плохая примета, очень плохая. Но Паулине плевать было на все на свете приметы. И раз собака была дохлая, значит — не считается, правда? В третий раз ее едва не стошнило, потому что это была уже не собака.

Плевать на всех на свете мертвецов, если они — не Ксанти!

Но и сейчас, завидев в канаве — или то был овражек? не совсем возле дороги, чуть поодаль, ай, неважно, длинная яма, значит, канава — что-то темное, она скатилась сквозь колючий, усыпанный отвратительно алыми ягодами барбарис по острым камням — с той же стремительностью и надеждой. Пожалев, что воспитали ее совсем не примерной католичкой, ни одной молитвы она не знала, только и могла шептать «Санта Мария».

И Мадонна сжалилась.

Он лежал, неловко подвернув руку, под которой темнело характерное пятно — не слишком, впрочем, большое. И он — дышал!

И что дальше?

Оставить его здесь и подогнать машину?

Нет, немыслимо.

Ведь не так уж далеко она отошла, не напрямик же ходила, зигзагами.

Высунувшись из канавы — оказалось, та не столь и глубока, по плечи невысокой Лине — и покрутив головой, она увидела тот самый сарай, за которым приткнула «испано-сюизу». До него было с полкилометра, вряд ли больше.

Вот только Ксанти выше ее на полторы головы и тяжелее чуть не вдвое…

Для начала она усадила его возле стенки канавы, потом попыталась, пользуясь той же колючей стенкой, как опорой, поставить на ноги… Как ни странно, получилось. И канава ему оказалась всего по пояс, так что верхняя часть туловища тут же завалилась на одну из лысых проплешин, обильно окаймлявших ответвление дороги. И если удастся поднять ноги — тяжелые невероятно, разве могут ноги быть такими тяжелыми? — тело окажется наверху. Целиком.

Санта Мария и святые угодники, помогите!

Так когда-то молилась аргентинская их соседка, глядя, как Паулина и Аделина таскают в ее квартиру отцовские бумаги и книги. Почему разрешила-то? Могли ведь и ее арестовать. Но — не возражала, только твердила про Мадонну и святых угодников.

Помоги, Мадонна!

Вытащила. Колючки и каменные углы изрядно подрали куртку, но, пожалуй, оно и к лучшему — теперь кровавое пятно под плечом почти не бросалось в глаза.

Тонкую, уже подсохшую струйку под левым ухом она, стиснув на мгновение зубы — ничего, это просто контузия, не смертельно — стерла намусоленным пальцем.

Хлопать Ксанти по щекам или еще как-то пытаться привести его в чувство Лина не стала. Мысль такая мелькнула, но — нет. И времени жаль, и результат сомнителен, и вообще. Пока он без сознания — это безопаснее. На нем же не написано, что он — диверсант! А вот если разговаривать начнет… Бредить. Вслух. По-русски…

Нет уж, пусть пока так. Губы не синеют, пульс ровный — сердце работает нормально. И жуткая серая бледность лицо не заливает — значит, внутренних кровотечений тоже нет.

Ничего, она справится. Нашла ведь!

На дороге стало сложнее. Тянуть, как вытаскивают с поля боя раненых? Лина заканчивала курсы санинструкторов — все из их институтской группы заканчивали, — и ночью она так бы и сделала. Но сейчас даже тумана не было. И ползти «с раненым на плече»… Даже если забыть о том, что вокруг —