Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

франкисты. Не прямо вокруг, но тут уже их территория, может, вон из той башни они по ночам обстреливают Мадрид… Да не обязательно франкисты, кому угодно ползущая девушка с мужским телом на спине покажется странной. Подозрительной.

Она попыталась подлезть под тяжелое тело. Безумно тяжелое. Еще в куртке что-то жесткое, больно упирается в плечо. Жесткое оказалось фляжкой. Спасибо, Мадонна!

Нет, Лина не собиралась взбадривать себя алкоголем. Но если встретится патруль, безжизненному телу лучше быть пьяным. То есть пусть от него несет. Так что содержимое фляжки отправилось за ворот рубахи, на лицо — щетина как раз отросла, он быстро обрастал, сущий разбойник — и еще немного осталось для того предательского пятна на рукаве куртки.

Едва не швырнула пустую флягу в канаву, но не смогла. Это ведь его фляга, он, говорят, с ней пол-Испании исходил — под видом бродячего торговца апельсинами. Глупо, конечно, жалеть какую-то там флягу, но вот Лина пожалела. Сунула во внутренний карман собственной куртки, там она, небольшая, плоская, почти и не мешала.

Встать на ноги, закинув себе на плечо безжизненное — но не совсем! он ведь дышал! и сердце билось! — тело удалось не то с третьей, не то с двадцать третьей попытки.

Идти же так было совершенно невозможно. Но если не поднимать ноги, а скользить? Сдвинула правую — шажок, подтянула левую. Сдвинула левую — еще шажок, подтянула к ней правую…

Казалось, машина, на которую Лина взглядывала при каждом шаге, вовсе не приближается. Наоборот, словно бы дальше отодвигается. Но нет, радиаторная решетка становилась все отчетливее, и колеса передние, поначалу скрытые невысоким пригорком, уже стали видны, и шаги давались легче — пригорок, совсем незаметный, все же был, и теперь подъем, пусть и почти неощутимый, сменился спуском.

И вот уже до машины — десяток шагов. Уже пять… два…

Она — с Ксанти на плече — почти упала на капот «испано-сюизы»…

— Партизанить?

В первую секунду Лина даже не поняла, что сивил — гражданский гвардеец, жандарм попросту — сказал это по-русски. К русскому «товарищ» она в республиканском Мадриде привыкла, но и «партизанить» прижилось, и не только у республиканцев, а по обе стороны фронта. Но в первое мгновение она лишь застыла. Закаменела.

В глазах потемнело. Санта Мария, ну как же так?!

Стрелять? И потом гнать изо всех сил?

Пистолет у нее был. Маленький, почти игрушечный. И попадала Лина из него ровно туда, куда целилась, и рука не дрожала. Да чего там, гвардейцы подошли почти вплотную — не промахнешься. Но хватит ли сил у этого крошечного оружия, чтобы сразу убить? Одного — быть может. Если попасть, к примеру, в горло. Или в глаз. Может, даже успеет она ранить второго. Третий же ее как раз и скрутит…

А Ксанти еще не в машине, лежит на капоте, на сиденье его еще перетащить надо…

Скрутят, без вариантов. И значит — все зря?

Лина уже готова была потянуться за пистолетиком — но в этот миг словно увидела себя со стороны — ободранная, грязная — и Ксанти такой же! Вдобавок — почему-то только сейчас она о том вспомнила — спиртным от него несет, хоть святых выноси! А остолбенелость наверняка превратила ее собственное лицо в туповатую овечью морду! «Партизанить», значит? Да сеньорите с такой физиономией это слово вовсе непонятно! Вот и пялится на гвардейцев, как баран на новые ворота. Как овца, точнее, но это неважно.

И, точно пропустив незнакомое слово мимо ушей, она затараторила по-испански — визгливо, как полагается тупой крестьянке или там торговке:

— Пьяница проклятый! Только мне и дела, что его вытаскивать! Наградила Мадонна муженьком! Матушка покойная твердила: выходи, отличный парень, машина у него, будете молоко на базар возить. И падре теперь долдонит — терпи, мол. Вот и терплю. Как загуляет — ищи его! Где упал, там и спит. Лучше бы шею сломал, прости меня, Мадонна! Так не берет его ничего! Проспится — и как новенький. И опять попрется куда-нибудь с кем-нибудь. Господи, да за что мне это?!

Один из франкистов — не тот, что произнес «партизанить», другой — оказался, чтоб его прихлопнуло, истинным кабальеро:

— Вам помочь, сеньорита?

Надо же, какой вежливый! Ну да, как можно оставить красотку в беде? Даже если сеньорита совсем не красотка, и грязная, как сбежавшая свинья, и волосы во все стороны торчат, и воняет от нее отнюдь не розами, и вообще сеньора, а не сеньорита. Муж-то, хоть и не в себе, а в отключке — вот он, значит, сеньора. Но — кабальеро же! Вот уж не было печали! Но как откажешься? И, сменив «овечью морду» на умильно удивленную мордашку растерянного котенка — это Лина очень хорошо умела, — она закивала. Чисто китайский болванчик. У них в Аргентине такой стоял на книжной полке — ткнешь его пальцем, он кивает. Аделине очень нравилось, она смеялась во весь голос. Хотя ей-то как раз болванчика трогать не разрешали — маленькая еще, разобьешь ненароком. И она косолапила за старшей сестрой, тянула ее к полкам — и кивала, как тот болванчик — объясняла, чего хочет. Вот и Паулина сейчас кивала точно так же. Даже улыбку сумела выдавить — дебильную, но, авось, сойдет за благодарную:

— О, грасиас, грасиас, грасиас! Он такой тяжелый…

Общими усилиями Ксанти загрузили в машину.

— У него кровь, — с непонятным выражением сообщил тот, первый.

Глазастый, чтоб его! На темном курточном рукаве кровь почти и не видна была, да и кто там разберет, кровь это или просто грязь, а этот, вишь, углядел!

— Да это уж всегда! — с самым беспечным видом отмахнулась Лина, усаживаясь за руль. — Опять, небось, с Маноло подрался, хлебом не корми, дай ножами помахать. Или еще с кем-то. В прошлый раз вообще голову расшиб — и ничего, только ругался, что расчесываться больно. Ну и не расчесывался, ходил чудищем. А это и вовсе… — она опять махнула рукой. — Заживет, как на собаке. Только куртка вот сама не зарастет, и рубашка тоже, опять зашивать придется — и кому пальцы колоть? Ох, Мадонна, дай мне терпения! Грасиас, сеньоры! Грасиас! Храни вас Пресвятая Дева!