Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

последнее время терся возле госпиталя (очень уж хороша была племянница у грубоватой Фелиции), выразив всю положенную радость от лицезрения Ксанти твердо стоящим на ногах, «рассказ» Антонио подтвердил:

— Ну да, никто же не… То есть ты пойми, если бы… — парень виновато прятал глаза.

— Да я понимаю, — оборвал его Ксанти. — За мной возвращаться было слишком опасно, да и неизвестно было, жив ли.

— Вот именно! — оживился Рикардо. — Успокаивали ее, объясняли, а она уперлась: я знаю, он жив! Женщины! — О нет, он вовсе не осуждал, он понимал и снисходил. Как взрослый понимает и снисходит: дети капризничают, что поделать, они так устроены.

— И? — поторопил Ксанти.

— Угнала чью-то машину, старье какое-то, тут неподалеку стояла — и рванула к Талавере. Как она тебя там нашла, это не у меня спрашивай, у нее — авось расскажет. Подкатила к штабу, ты там без сознания, а она как мертвая: в руль вцепилась и смотрит в одну точку. Тебя-то старик велел сразу наверх нести, посмотрел, сказал, что ничего страшного, контузило, но оклемаешься, ну и крови сколько-то потерял, но кость вроде цела, царапнуло только, пуля в мышце застряла, он вытащил.

— А Лина? — почти с досадой поторопил Ксанти. Какую там пулю и откуда вытащил Антонио, ему было наплевать. Рука действует — значит, хорошо вытащил. — Что с ней-то?

— За ней велел приглядывать, если, говорит, через час в себя не придет, там уже…

— Но она пришла?

— Ну я там рядом был, пытался с ней говорить, и она как-то вот… отозвалась. И тут же хрипит: Ксанти… Я ее, ясный день, успокоил, а она все как каменная. Заставил из фляжки хлебнуть, а там матушкина граппа, она мертвого поднимет — помогло, в общем.

— Невозможно… Я же ее тяжелее вдвое, а там еще и патрули небось…

— Вдвое не вдвое, но раза в полтора точно, — согласился Рикардо. — Женщины! — теперь это прозвучало не снисходительно, а почти молитвенно.

Не то чтобы там, возле палаты, где спала измученная Лина, Хаджи не поверил старому Антонио, но думалось — вдруг не понял его жестикуляции? Теперь же, после рассказа Рикардо, места сомнениям не осталось.

Значит, все правда. Невероятно. И все же — правда. И значит — нужно поговорить с Линой. Может, у нее и в самом деле муж и четверо детей. Смешно. Кто бы ее в таком случае сюда отправил? Но если вдруг… вот тогда он и станет решать, что с этим делать. С собой в первую очередь. А если нет там никакого мужа… тогда — тоже станет решать. И уже не только с собой. Ведь не бросаются очертя голову спасать того, кто тебе безразличен?

Легендарный Ксанти — отважный, несгибаемый, непрошибаемый — сам не понимал, почему это для него так важно. Да, отличная девушка — ну и что? Их ведь много, девушек. И здесь, и в Москве. А уж в родных горах — и вовсе. Лину там, в Ольгинском, и представить-то трудно. Отец бы ее точно не одобрил. Саханджери… Теперь уже и не узнать. В образ правильной горской женщины Лина не вписывалась категорически. Ни положенной замкнутости, ни приличной, почти запредельной для, к примеру, Москвы скромности, ни тем более постоянной оглядки на мужчину. Наоборот — самостоятельная донельзя. Возразить мужчине? Да запросто! Да еще и на людях!

Горянки, послушно почитающие своих мужчин, они ведь не слабые, они сильные. Очень сильные. Считай, каждая и с волком справится, и в бандита выстрелит — но чаще будет подавать патроны мужчине. Незаметные они. Как… ну как несущие крышу стропила — их вроде бы и не видно, но без них крыша рухнет.

Незаметной Лину уж точно назвать было невозможно. А независимость ее даже пугала. Никого не послушала — мужчин! — угнала машину и помчалась его искать. И где бы он сейчас был без этого безумства? Гнил бы в той канаве?

Быть может, именно эта вольная сила и влекла к себе так неудержимо? Уж точно не внешность. Лина хороша, конечно, но в горах немало девушек куда красивее. А она — точно мальчишка-сорванец. Очень умный мальчишка, очень умелый. И — при всех мальчишеских ухватках — очень женственная. Когда можно было перестать быть бойцом… Он вдруг вспомнил, как она спала там, в госпитале. Может, и до сих пор еще спит — нежная настолько, что коснуться страшно — исчезнет. Нет, это не красота, это что-то иное. Да и — разве в красоте дело?

Как бы там ни было, сперва нужно поговорить. И он ведь твердо намеревался так и сделать. Он умел и принимать решения, и исполнять их. Все же просто. Вернуться в госпиталь, дождаться, пока она проснется, — и поговорить.

Размечтался…

Взорванные самолеты, дороги и мосты вынудили Франко отложить штурм Мадрида. Это было прекрасно. Но и работы сразу навалилось. Информаторы чуть не в очередь становились — иногда растерянные, иногда едва ли не гневные: дескать, мы в горах так хорошо устроились, и франкистов нормально убивали, а после ваших диверсий у нас земля под ногами горит, что вы тут себе думаете! Взорвать и свалить, а нам расплачиваться?

Переводить помогал то Рикардо, то Санчес, и Ксанти подозревал, что они сильно смягчали гневные монологи партизанских связных, от которых к вечеру начало звенеть в ушах.

И тут появилась Лина. Вот просто вошла как ни в чем не бывало с обычным выражением лица — деловитым и сосредоточенным — и включилась в работу. Переводила, в короткие перерывы терла виски, благодарила за кофе, даже улыбалась.

Заканчивали работу уже глубокой ночью. И, глядя на посеревшее лицо Лины, на синие тени вокруг запавших ее глаз, Хаджи, конечно, никакой личный разговор начать не мог. Какие разговоры, когда она спит на ходу!

Лишь через два дня поток самых срочных вопросов иссяк, когда солнце едва-едва спряталось за горизонт — на западе еще пылал закат, страшный, багрово-рыжий, словно не закат, а пожар. Словно чертов штурм уже начался и западные предместья Мадрида охвачены огнем.

Но это, к счастью, был просто закат. И Хаджи потащил Лину ужинать. Не в «Гейлорд». Кормили-то там отлично, но как тут поговорить, когда вокруг — сплошь знакомые? Кто-то просто поздороваться