Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

казалось, специально тянула время, заявив, что кофе тут гораздо лучше, чем варят в «Гейлорде», поэтому ей необходимо выпить еще как минимум чашку, иначе после столь сытной еды она просто уснет по дороге, и Ксанти придется нести ее на руках, а это будет недопустимым нарушением субординации…

Он, собственно, и не прочь был бы подхватить девушку на руки, но в глазах ее плясали такие насмешливые чертенята, что — не отважился. Да, он, герой и легенда, просто оробел.

И вот наконец дверь подвальчика закрылась за их спинами…

И… и ничего. Они просто пошли в сторону отеля, пошли, как ходили сотню раз. Просто рядом, он даже под руку ее не взял, идиот!

Уж под руку-то взять! Вдруг споткнется? Пусть про светомаскировку горожане и забывали, все же улицы стали значительно темнее.

— Прямо средневековье… — задумчиво проговорила Лина.

Ну да. Темные камни, ставни на окнах, утопленные в стенах двери.

Одна, слева, толстая, явно старинная — дубовая, наверное — осталась приотворенной, из щели на мостовую вытекал тоненький ручеек теплого желтого света.

— Что за… — с досадой начал Ксанти…

Но Лина вдруг дернула тяжелую эту дверь на себя и толкнула его — сильно! — внутрь, откуда вытекал свет. Ввалилась следом, дернула створку… Та захлопнулась совсем негромко, а девушка почти упала Ксанти на грудь.

— Ты чего? — тихо спросил он прямо ей в макушку.

И не столько услышал, сколько почувствовал, как дрогнула захлопнутая дверь. Толстая, массивная, тяжелая — она дрогнула. Словно великан в нее ломился.

— Мне… послышалось… — прошептала Лина.

— Похоже, не послышалось, — подтвердил Ксанти. Никаким великанам посреди Мадрида взяться было, конечно, неоткуда, а вот бомбы падали. И эта, раз толстую дверь эдак тряхнуло, упала где-то совсем близко. — Ну тихо, тихо, ты умница, ты нас спасла.

Тонкое тело в его руках сотрясалось неудержимой дрожью. Ксанти гладил девушку по вихрастой голове, по плечам, по узкой спине, по завитку с обратной стороны шеи, под которым проступала выпуклая косточка… И сам не понял, как губы их — встретились. Случайно, честное слово! На одно мгновение! Но тонкие пальцы вцепились в его куртку, задерживая это мгновение, притягивая к себе…

Губы у нее оказались удивительно мягкие. Нежные, беззащитные. Почти все женщины, с которыми доводилось здесь встречаться, рисовали себе яркие рты. Иногда это было красиво, иногда грубовато, а то и просто жутко: не рот, а кровавая рана. Лина ничего не рисовала. Никакой помады — только губы.

— Чикита… Девочка… — прошептал он прямо в эти полураскрытые губы.

А из огромных темно-карих, как спелые вишни, глаз вдруг покатились слезы — крупные, тяжелые, прозрачные.

— Что? — испугался Хаджи. — Я тебе больно сделал?

Лина замотала головой:

— Я… думала… ты никогда… я… ты…

Какой муж, какие четверо детей? Хаджи, ты идиот!

— Вамоно! Лястима! — раздался визгливо-хриплый старческий голос откуда-то сверху.

— Ругается? — прошептал Хаджи в нежное розовое ухо.

— Она говорит, чтоб убирались прочь, и вообще стыд и позор… — прошептала Лина и засмеялась.

Старуха же продолжала что-то кричать. Лампа горела лишь над входной дверью, все, что выше — галерея ли, лестница ли, — терялось в темноте. Раздраженный голос несся неведомо откуда, словно сам дом гневался на вторжение.

— Объяснишь, что там бомбы?

— Да ну, — Лина мотнула головой, шелковистые вихры задели Хаджи по губам и по носу, так что он едва не чихнул. — Не поверит. Пойдем. Два раза же в одно место не попадает?

Переулок ровно напротив двери, что их спасла, теперь обзавелся здоровенной ямой. Поперек лежала сорванная с угла водосточная труба и непонятного вида камень. Угол дома слева как будто кто-то погрыз — сильно так погрыз.

— Нас бы зацепило? — Лина прижалась к Хаджи так, словно его объятия могли защитить от всего, даже от бомбы…

— Как минимум, взрывной волной впечатало бы в стену. Ну и осколки, в том числе каменные, — нагнувшись, он поднял из-под ног обломок, недавно, видимо, бывший частью того самого погрызенного угла.

— Пошли отсюда… — скомандовала Лина, не размыкая, однако, объятий.

До отеля они добрались лишь часа через два. Нет, никаких приключений им этот вечер больше не преподнес, только переулки путались, сворачивали не туда, а в ниши и проемы так и тянуло спрятаться… От бомбы это вряд ли спасло бы, а вот от любопытных, хотя и редких, прохожих — очень даже.

Но все же добрались. В холле по ночному времени даже обычной суеты не наблюдалось. Зато неведомо откуда вдруг чертиком из табакерки выскочил Кольцов. То есть, разумеется, Мигель Мартинес. Выглядел он измученным, но голос звучал бодро, и улыбка, как всегда, сияла:

— Я его ищу, а он с девушками разгуливает! — кольцовские шуточки нередко, если не всегда, колебались на тонкой грани допустимого. — Товарищ Лина! — он прижал руки к груди, изображая одновременно и почтение, и мольбу о прощении за невольную грубость. — Прости, я вовсе ничего такого… Ксанти! — а вот тут его голос стал почти требовательным, да и в глазах ни тени веселья не мелькало. — Да, знаю, что ночь на дворе, но завтра тебя опять не поймаешь. Поговорить надо. Ты ведь знаешь, кто такой Хемингуэй?

Мамсуров пожал плечами:

— Писатель. Американский, кажется. Рассказы у него неплохие.

— Писатель? Неплохие? — Кольцов переспросил это так обиженно, словно ему лично в душу плюнули. — Да ты… Он же как Фолкнер и Достоевский вместе взятые! И выше! Это мировой уровень, а не «кажется, американский».

Почему Достоевский, а не, к примеру, Лесков или, если уж говорить об Америке, О. Генри, подумалось Мамсурову. Но журналисты любят пышные сравнения.

— Ладно, ладно, не кипятись. Это ты у нас мастер слова, так что тебе виднее. Я не спец в литературе, а он великий писатель…

— Из ныне живущих — безусловно, другие и рядом не стояли, — очень серьезно, словно не заметив несколько иронической интонации Мамсурова, ответил Кольцов.

— Да я-то тут при чем? — он с досадой глядел вслед моментально ускользнувшей Лине. А хотел до номера проводить… Хотя бы… Кольцов, конечно, отличный журналист, да и поэт вроде неплохой, но принесло его совершенно