Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

И в Испанию прилетела не столько потому, что у них тогда завязался бурный роман, — а тоже за репортажами, которые, по мнению многих критиков, были ярче и сильнее тех, что выходили из-под пера Хемингуэя. Даже истоки лаконичного, полного глубинных подтекстов стиля Хемингуэя нередко находят в репортажах Марты Геллхорн. Не она училась у прославленного своего возлюбленного и мужа, скорее уж он у нее.

Журналистике она отдала всю свою долгую, очень долгую жизнь. После тех материалов о последствиях Великой депрессии в США ей предлагали место в администрации президента — но она предпочла остаться репортером.

И после свадьбы она не остепенилась, уехала в Европу, где уже началась Вторая мировая война.

Пробралась хитростью на санитарное судно, став едва ли не единственным журналистом, непосредственно участвовавшим в высадке союзников в Нормандии.

Уговорила военных взять ее на борт британского бомбардировщика.

Присутствовала при освобождении Дахау — и одна из первых начала писать о нацистских концлагерях.

Хемингуэй пытался ее удержать ультиматумом, написав: «Или ты военный корреспондент, или женщина в моей постели».

Марта выбрала работу.

Войны продолжались. И репортажи Марты Геллхорн поступали из Вьетнама, из Сальвадора и других стран Латинской Америки, из Африки и с Явы. Лишь в Югославию уже не полетела, сказав, что слишком стара.

И уже на склоне лет она горько констатировала в одном из интервью: «Я была писателем прежде, чем я встретила его, и я была писателем в течение 45 лет после того. Почему я должна быть всего лишь сноской к чьей-то жизни?»

Роман «По ком звонит колокол?» вышел через месяц после их свадьбы.

Машинка, клацнув еще десяток-другой раз, смолкла. И из второй комнаты номера появился «великий писатель». Без нарочитой важности, без надменности тем более, с дружелюбной полуулыбкой — и все же было в этом появлении что-то театральное. Словно не из комнаты в комнату вышел, а из-за кулис — на сцену. Может, показалось? Смотрелся великий писатель… обыкновенно. Обыкновенные брюки, обыкновенная шерстяная кофта поверх обыкновенной рубашки. Круглые очки не в силах были превратить обыкновенное же, простоватое, почти крестьянское лицо в профессорское. Не совсем обыкновенным смотрелся лишь лихо заломленный наваррский берет. С другой стороны, у крестьян — у крестьян! — земли басков, откуда этот берет переняли все подряд, этот головной убор был как раз вполне обыкновенным…

Откуда-то из-под стола «великий писатель» извлек тяжелую квадратную бутылку и стаканы. Почему-то три, хотя их было четверо. Улыбка же стала шире:

— А где же ваша переводчица? У вас была прелестная маленькая переводчица, я видел. Она сперва с Карменом работала… кажется…

— Я попытаюсь справиться, — без улыбки ответил Мамсуров.

Кольцов, вскинув кулак в республиканском приветствии, отступил в коридор — прямо спиной.

Дверь номера закрылась.

Что ж, подумал Хаджи, вряд ли это будет труднее, чем тот аэродром…

Труднее? Нет. Сложнее и даже тяжелее — да. Пустая, в общем, беседа здорово напоминала допрос. Только интересовали «великого писателя» не дислокация частей и прочие военные секреты, а — подробности. Любые подробности всего подряд, будь то внешность людей, от обуви до причесок, горная растительность, посуда — в общем, совершенно неожиданные вещи. Типы вооружений его тоже интересовали, но так, вскользь, попутно, не больше, чем распространенность альпаргатос, сапог и ботинок по обе стороны фронта. Всегда ли в горах ходят пешком? Если верхом, то специальные ли для этого нужны лошади? А выучка?

Вопросы его отнюдь не были глупы, в Испании Хемингуэй был не залетным туристом, эту страну он не только любил — он ее знал. Знал, конечно, избирательно, но не поверхностно.

То и дело он вместо очередного вопроса вдруг принимался рассказывать сам — о чем попало. От рыбной ловли и секретов корриды до женских капризов. В сторону Марты, которая, едва пригубив виски, прихватила стакан и вернулась на прежнее место и продолжила изучать фотографии, коротко качнул головой:

— Пишет. А зачем? — и плечами пожал. — Но хорошо пишет. Марта, ты хорошо пишешь.

После кольцовского «splendid» хемингуэевское «олрайт» звучало… бледно. Хотя, быть может, ему просто понравилось созвучие «райт» и «олрайт», он даже дважды фразу повторил. Великий писатель, что ж теперь.

Но вопросы он задавал и вправду толковые. И, кажется, обладал способностью видеть за ответами — картинку. Кивал, повторял кое-что, покрывал страницы блокнота странными загогулинами, опять кивал. Должно быть, на особо впечатляющих деталях. Потому что каждый кивок сопровождался глотком из стакана.

Пьянеть, однако, вроде бы и не пьянел. Только глубоко за полночь вдруг предложил:

— Вы можете здесь на диване заночевать…

— Спасибо, я пойду, — отказался Хаджи.

Он уже подходил к лестнице, когда с верхнего ее пролета вдруг появился Кольцов. Словно в засаде дожидался, ей-богу.

— И как тебе старина Хэм? — в голосе его звучал искренний интерес. Не просто любопытство, а чуть ли не азарт. Словно он показывал приятелю дрессированного пса и ждал восхищенных аплодисментов.

— Много болтает и много пьет, — поморщился Мамсуров. — И почему-то все время рисует.

— Рисует?

— Ну да, в блокноте. Что-то абстрактное. Завитушки какие-то.

Вытащив из недр куртки блокнот, очень похожий на тот, в котором рисовал Хемингуэй, Кольцов распахнул его на середине:

— Такие?

— Точно не скажу, но похожие. Очень похожие.

— Это, товарищ Ксанти, называется стенография, — усмехнулся «Мигель». — Ты в секретарские блокноты никогда не заглядывал?

— У меня и секретарей-то никогда не было. Ординарцы имелись, а вот секретарями не довелось обзавестись.

— А, ну да, — Кольцов потер пальцем левую бровь. — Ну… или на совещаниях вот стенографисты обычно присутствуют, загляни как-нибудь, что они калякают. Стенография — это система быстрой записи. Ты там ни о чем… таком не проболтался? Наш-то он наш, Хэм то есть, но черт их знает, писателей. Потом раз — и в роман тебя вставит. И не только тебя, а всю нашу шайку-лейку… — нахмурившись, он опять потер бровь.

— Секреты ему не нужны, — без особой уверенности возразил Хаджи, пытаясь сообразить: что из многочасовой беседы могло бы хоть сколько-то сойти за секреты.

Но «Мигель» уже мотнул головой, отбрасывая мысль — а скорее, неудачную шутку:

— Ну