Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

А внизу бурлит белый не то от бешенства, не то просто от избытка сил поток. И островки нерастаявшего снега на склонах выше моста — как клочья этой белой пены.

И небо — высокое, все примиряющее: и эти горы, и этот мост, и этот поток, и нерастаявший снег, и весеннюю зелень…

На вопрос же он покачал головой:

— Нет. Нам дальше.

— Но этот…

— На этом охраны слишком много. Точнее, не совсем охраны, но… Вон там дальше — видишь здание? Низкое такое.

— Угол только видно — это оно?

— Лесопилка. Была. Там сейчас казарма. И по обе стороны моста посты, видишь? Да не одиночные. Чисто с точки зрения работы, этот взорвать легче. Но… нет, к нему не подойти, — он подумал, что именно этот мост взрывать было бы жаль.

— А если отвлечь? — настаивал Хемингуэй.

— И сколько людей положить придется?

Писатель кивнул, чуть нахмурился, запоминая — или вовсе придумывая…

Ручей, над которым вознесся стальной «жеребенок», нес свои воды к потоку, который был уже вполне речкой, даже рекой, пожалуй. И мост там стоял уже лет двести, а может, и больше: тяжелый, массивный, словно приплюснутый. Подорвать его будет посложнее, чем «жеребенка». Но дорога, которую он нес, была важнее, так же, как и река была крупнее этого вот безымянного ручейка. Зато охраны там было меньше.

По прямой — как орел летит — между двумя мостами было километров пять-шесть. По воде — километров пятнадцать-двадцать. По дорогам же — едва ли не тридцать. Горные дороги еще прихотливее, чем горные реки.

К логову старой Паломы добрались, когда уже стемнело. Лишь дальние вершины — чтобы их увидеть, надо было сойти с тропы — еще светились красным. Как догорающие угли.

Старуха встретила их равнодушно. Только Пабло потрепала по плечу, на остальных лишь глянула — и скрылась в темном проеме, возле которого высился простой, но надежный навес: вбитые в склон грубо обтесанные тонкие бревна, державшие настил из жердей потоньше, дальние концы которых опирались на уступ скального склона — не то естественный, не то рукотворный. Когда-то здесь была просто пещера, пусть и большая, просторная, с удобным входом и площадкой перед ним, потом ее еще обустроили.

Инес ушла внутрь следом за старухой, но вскоре вернулась, села поодаль, почти не глядя на то, как мужчины раскладывают под навесом, у каменной стены, свои мешки: взрывчатку и прочие «штучки» — подальше, припасы — поближе.

Великий писатель, освободившись от ноши, не уселся отдыхать, тем более не улегся — принялся изучать место ночлега. Ходил, трогал то столбы, подпиравшие навес, то каменные стены, то висящий в трещине скалы бурдюк, то грубо обтесанную плиту, служившую столом. Потом все же присел — подле Инес. Опять заговорил — и вновь безуспешно.

Хаджи тоже присел в сторонке. Следовало еще раз обдумать завтрашнюю операцию. Но думать не получалось. Все вокруг удивительно напоминало уже почти забытый Кавказ — полно, разве можно забыть места, где ты вырос? Ему опять словно бы стало десять лет — отец в первый раз взял его на верхние пастбища, точнее, в первый раз оставил самостоятельно присматривать за стадом. И обрез на случай прихода волков оставил — винтовка мальчишке была еще велика, тяжеловата. Волки так и не пришли, но Хаджи был готов их встретить! Сидел, гладя ладошкой лежавший рядом обрез, слушал — не подадут ли голос собаки, не застучат ли камни из-под волчьих лап. Небо тогда было таким же огромным — как океан, честное слово! И — темным, и крошечные, почти прозрачные облачка двигались по нему, иногда наплывая на звезды, которые все равно просвечивали!

Словно у облаков появлялись глаза!

Он, правда, никогда не пытался отыскать в очертаниях небесных странников силуэты животных. Какие же это животные, если у них глаза — звезды? Мама говорила, что это духи предков присматривают за людьми. Ему, маленькому, было от того и спокойно, и немного обидно — он взрослый уже, зачем за ним присматривать? Может, облака — это и не духи предков вовсе? Может, города? Волшебные такие. Или вовсе — острова в небесном океане. Ведь если там, в высоте — океан, должны же быть в нем и острова?

— Ксанти! — Пабло подошел беззвучно, но Хаджи его приближение все равно почуял.

Именно почуял: потом от парня несло, как от любого из группы, но еще и жевательным табаком, а теперь еще и кисловатым винным запахом. Тот, кто подходил, успел приложиться к бурдюку. Карлос бы не стал, Инес тем более, значит — Пабло.

Почуял, но виду не показал: если человек — друг, зачем настораживаться.

— Ксанти, я… — начал он неуверенно. — Ты ведь по-русски понимаешь?

Вот так так!

Секрета в том не было — и с Линой Пабло был знаком, и работу ее наблюдал, да и среди республиканцев немало было тех, кто говорил по-русски, многие учились в Москве, некоторые даже в Академии Генштаба — так что угрозы вопрос не таил. Просто… неожиданно.

— Более-менее, — признал Ксанти.

— Посмотри?

Листок желтоватой, не слишком хорошего качества бумаги текст на себе нес любопытный. Но сперва бросилось в глаза не содержание — дореволюционная орфография. Яти, еры, ижицы…

— Это что, с Первой мировой листовка?

— Стал бы я тогда тебя спрашивать, — фыркнул Пабло. — А почему…

— Все эти… — ноготь Ксанти прошелся по ятям, ерам и прочим ижицам. — Эти буквы давно уже отменили, так писали до революции.

— Надо же… — Пабло разглядывал буквы, словно их прежнесть что-то означала.

— Что это? — Хемингуэй почему-то оставил сидевшую подобно статуе — очень красивой статуе — Инес и подошел к ним. — Листовка?

— Листовка, — подтвердили Пабло и Ксанти практически в один голос.

— Но она же… на… русском? — изумился писатель.

— Точно так, — усмехнулся Ксанти. — И не просто на русском, а на дореволюционном русском.

— А они… разные? — изумление сменилось живым интересом.

Пришлось и ему продемонстрировать «лишние»