Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

мой прошлой зимой двое суток гнался за волком, зверь взял моду скот резать. И зима-то не сказать чтоб голодная выдалась, но зайцев ему мало показалось. Да и зайца еще поди поймай, а скотина — вот она, по хлевам стоит. Вот и приспособился. То подкопается, то через верх проберется, а то и вовсе проскочит с хозяйкой, которая доить пришла, да в углу затаится. Кого порежет, кого перепугает, а коровы-то с испугу и доиться перестают. Так обнаглел, что на людей бросаться начал. Нет, не бешеный, но совсем сумасшедший, с волками такое тоже бывает, не только с людьми. И хитрый, четырех лис вокруг хвоста обведет. Выследить-то дед его выследил, а тот давай петлять, вот и пришлось его по лесам да оврагам двое суток гонять, пока пристрелить удалось. Я деда спрашиваю — чего ж один-то пошел? А он только отмахнулся: да ну, кто за мной угонится, нянчись там потом с ним. Сколько, спрашиваю, прошел-то? Тоже отмахивался — кто те версты считает? А это — дед, я-то помоложе буду.

И стрелял Суржич как мало кто может — ну а как еще, если он родился чуть не в самой тайге, где на охоту берут, едва пацан более-менее ружье удержать способен.

Он и инвентарь выбирал. Мамсуров бы даже под дулом нагана не ответил, чем одна пара лыж отличается от другой, а для Ивана они все были разные.

— Виноват, товарищ полковник! — каптенармус аж вспотел от расстройства, а то и от страха. — Недоглядел.

— Остынь, — короткое негромкое слово заполнило все пространство склада — и немалое пространство. Голос у Суржича был глубокий, гулкий. Хотя умел и почти беззвучно говорить. Охотник. Потомственный. На лыжи встал примерно тогда же, когда и вообще на ноги. Стрелять отец начал учить чуть позже.

— Да как же… — завскладом вроде и понял, что его извинения отметают, но не понял — почему.

— Вон ящики, не видишь, что ли? — махнул Суржич.

Только тут Мамсуров понял, о чем беспокоился снабженец. Лыжа, которую крутил в руках сибиряк, была… ну просто лыжей, что ли? Заостренная загнутая доска с непонятными прорезями посередине. Как ее к ногам-то приделывать?

— Крепления сам поставлю, надежнее будет, — пояснил сибиряк. — Ящики-то вон они, я смотрел, вроде не мусор, я еще переберу, погляжу.

— Сам? — Мамсуров взглянул на ящики. — Это же долго?

— Не в одиночку же, — отмахнулся тот. — Сделаем. Три сотни нас будет?

— Три сотни, да, верно.

— Значит, триста пар, да хотя бы сотню про запас надо. — Парень нахмурился, подсчитывая. — Нормально. Сделаем. Снегоступы тоже понадобятся. Снега пока вроде немного, но что там дальше — кто знает. По целине же ходить придется.

Креплениями лыжи оснащали на временной базе, до которой доехали цепочкой грузовиков, а до намеченного места дислокации — бывшей спортивной базы — двинулись уже своим ходом, больше полусотни километров. Дорога-то была, но вереница грузовиков вблизи линии фронта наверняка привлекла бы внимание финнов. И обстрелять могли, и разбомбить. А люди — в белых-то маскхалатах — дело иное. Самое тяжелое и неудобное пришлось, конечно, грузовиками доставлять, но понадобилось их всего два.

Хаджи глядел на работу Суржича и его помощников и восхищался. Работа мастеров его всегда завораживала.

Но любоваться было особенно некогда. Парней требовалось многому научить. На лыжах-то они Мамсурову, будь он трижды командир, сто очков вперед дадут, стрелять тоже все умели. Да только диверсионная работа — это не только дойти от точки до точки. Как обнаружить и обезвредить вражеского снайпера — на фронте это была если не главная беда, то и не та, от которой можно отмахнуться, — тут опять все карты были у Суржича. А вот диверсии — да, тут Хаджи многому мог научить. И про предварительный этап — разведку — знал если не все, то ненамного меньше того. И учиться всегда был готов. И за Суржичем с его помощниками наблюдал не из пустого любопытства. Ясно, что такого мастерства ему не достичь, но понимать-то, что к чему, он должен? Командир же, как иначе.

И не только за Суржичем.

Когда обустраивались на базе, присматривался к каждому. У кого подо что руки лучше заточены, кто как с другими бойцами взаимодействует, кто готов помочь или принять помощь, кто — типичный одиночка. И почему — стесняется? Опасается чего-то? Себе на уме?

Это ведь только кажется, что триста человек — одна сплошная масса.

Хотя в белых маскхалатах и впрямь трудно понять было, кто есть кто, разве что по росту и комплекции, богатыря Суржича даже в этом облачении со Славиным не перепутаешь. Зато Славина с Литвиненко — запросто. Однако Выкван все же выделялся. Вот и росту среднего, и комплекция такая же, и сходны до неразличимости движения лыжников — однако выделялся.

Когда Мамсуров, изучая списки студентов Лесгафта, обнаружил среди прочих фамилию Выкван, даже засмеялся от удовольствия.

Вроде ничего необыкновенного и не случилось — представители малых народов уже встречались и в московских, и в питерских вузах — и все же это была несомненная удача. Изучая списки и личные дела, он рассчитывал набрать в отряд будущих диверсантов сибиряков и других таких же, которых мысленно называл «охотниками». Чтобы на лыжах держались уверенно и стреляли хорошо. Остальному можно обучить.

Но настоящий чукча — это был прямо подарок судьбы. Может, прочие и стреляют, и на лыжах ходят не хуже, но тот, кто вырос среди снегов, видит их иначе. А этому не научишь. И в будущих операциях это может стать дополнительным оружием. Очень и очень ценным.

Даже на фото в личном деле можно было не смотреть — кем, кроме как чукчей, мог оказаться парень с такой фамилией? Да еще и Анатолий Васильевич! Уж лет десять как наркомпрос возглавляет другой человек, да и самого Луначарского уже нет, только урна с прахом в Кремлевской стене покоится. Но те, перед кем в том числе и его стараниями открылись двери школ и вузов, — они помнят. И когда Выквану пришла пора получать паспорт, имя сделалось фамилией, а имя-отчество, как водится, записали «со слов гражданина». Случалось, выдумывали, но чаще выбирали имя кого-то, кого уважали.

Выкван. Камень. Тот, кто записывал данные в личное дело, человеком был,