Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Зайцев я добуду, — вставил обычно немногословный Рогов, выпускник Лесгафта и отличный охотник, судя по личному делу. — Если повезет, то и лису или волка.

Мамсуров уже хотел было сказать, что и лисьи, и волчьи шкуры им нужны непременно, а не «если повезет», но подавил рвущееся на язык замечание — не сомнения были в «если повезет», всего лишь нежелание спугнуть охотничью удачу. И вместо этого сказал одобрительно:

— Отличное будет подспорье.

Ну да, поди-ка выследи невидимых диверсантов, если их следов не то что не видать, но и пахнут-то они не людьми, а зайцами или даже волками.

Вот замыкающему и приходилось надевать «специальные секретные лыжи». И волокушу за собой тащить тоже «специальную секретную».

Уже в начале декабря в Финляндию хлынули добровольцы — из Швеции, Норвегии, Дании, Венгрии, США, Великобритании, Эстонии — примерно 12 тысяч бойцов, в том числе — русские белоэмигранты.

Великобритания предоставила Финляндии двадцать четыре бомбардировщика «бленхейм», тридцать истребителей «гладиатор», одиннадцать «харрикейнов» и одиннадцать разведчиков «лисандер» — 75 военных самолетов. Плюс более сотни полевых орудий, двести противотанковых орудий, почти двести тысяч артиллерийских снарядов, почти 18 тысяч авиабомб, 10 тысяч противотанковых мин, 70 новейших (1937 года) противотанковых ружей и более сотни автоматов.

Франция пообещала почти 180 самолетов (в том числе 49 безвозмездно), но подарила лишь 30 истребителей, да еще шесть — уже после окончания военных действий. Зато артиллерийских снарядов отсыпала щедро — почти 800 тысяч. Плюс 160 полевых орудий, полтысячи пулеметов, 200 тысяч гранат и 400 морских мин.

Швеция — 29 самолетов, 112 полевых орудий, 85 противотанковых и 104 зенитных, 30 тысяч снарядов, 80 тысяч винтовок, 500 автоматов и 50 миллионов патронов. Государственный банк Швеции предоставил Финляндии кредит, а правительство одобрило кампанию по сбору пожертвований.

Италия — 35 истребителей, почти сто тысяч новеньких (1938 года) винтовок и полторы тысячи старых (1915 года), но надежных пистолетов «беретта».

22 истребителя — щедрый подарок Южно-Африканского Союза.

США направили в Хельсинки группу военных летчиков и продали Финляндии десять тысяч винтовок и сорок четыре истребителя. Правда, прибыли они уже после окончания боевых действий.

Едва рейды, еще не слишком глубокие, стали регулярными, посыпал снег. И Выкван, и Суржич говорили, что это еще пустяки, что настоящий снег явится после Нового года. О том же сообщали регулярно поступавшие метеосводки. Снег и впрямь сыпал пока не сплошь, но и того хватало. Заканчивался, вновь принимался валить, приглашал себе на подмогу ветер, вздымавший насыпанное, — нечего лежать, не для того тебя с неба навалили, давай, кружись, падай — и снова кружись.

Уже на расстоянии вытянутой руки едва можно было разглядеть того, кто шел впереди, маскхалаты превращали людей в призраки. Не воздух — белая каша, которую Матушка Метелица с небес перемешивает гигантской ложкой. То поваленное дерево вдруг выскочит из белой пелены прямо перед тобой, то темное пятно — значит, под снегом незамерзающий ручей или родник.

И заблудиться в снежной каше было проще простого. Заморочит, закружит — пропадешь.

Но как-то справлялись — не зря Мамсуров старался отбирать бывших охотников.

Первый финский опорник он обнаружил сам — точнее, не он, а шедший с ним в паре Выкван. Остановился в белой тьме:

— Люди.

— Деревня?

Тот качнул головой — нет.

И тут Хаджи одновременно и почуял слабый, но чуждый этой снежной круговерти запах дыма, и увидел в метельном мареве непонятную, не особенно крупную массу. Вроде как слон в финских полях заблудился. Еще несколько шагов — и они в него носом бы воткнулись.

Чуть отступив, Выкван стащил рукавицу — Хаджи не столько увидел, сколько почувствовал движение — коснулся сухими пальцами губ напарника и строго показал на ноги. Стой, дескать, на месте. Мамсуров кивнул — и тот исчез.

Несколько минут его не было? Несколько часов?

Когда они вернулись на базу, долгая декабрьская ночь только начала задумываться о рассвете. Да метель поутихла. После ее беснований командирский кабинет казался верхом уюта и комфорта. Кабинет — громкое слово — бывшая тренерская комнатушка, где едва помещались узкая койка, стол с тремя ящиками да пара стульев. Ну и несколько полок на стене. Но по сравнению с некоторыми «командными пунктами», которых у Мамсурова за спиной осталось ой как немало, эту комнатушку можно было считать верхом комфорта. Пусть она впятеро меньше, чем его же кабинет в разведуправлении, но там… там было совсем не то. Словно оторвали тебя от живого дела и усадили — нет, даже не винтовки или там конскую сбрую в порядок приводить, а — пшено перебирать. Без этого, ясное дело, каши не сваришь, а бойцов-то после операции кормить нужно, но как же тянет бросить и — если не в бой, так хоть в оружейную. А вот здесь было в самый раз.

Выкван, пристроившись на углу стола, принялся рисовать.

Мамсуров уточнял, поправлял — все-таки о конструкциях оборонительных сооружений он знал больше чукотского охотника, который к тому же сумел и успел обследовать лишь отдельные элементы.

Не зря Хаджи про слона подумал. Тут же вспомнилась индийская, кажется, притча про слона и слепцов, пытавшихся «рассмотреть» его — трогая со всех сторон. Один, ощупывавший бок, заявил, что слон похож на неровную стену. Нет, он похож на веер, возразил тот, кому досталось ухо. Какой еще веер, когда у меня в руках — веревка, не согласился тот, который щупал хвост. Слишком толстая веревка, слон похож на змею, настаивал тот, в чьих руках оказался хобот. Не бывает таких змей, слон похож на дерево, утверждал тот, кто пытался обхватить слоновью ногу. Тот, кто обследовал бивень, был самым категоричным: слон подобен кривой острой палке или копью! Яростный спор разрешил случайный прохожий, сказавший: вы все правы, но каждый из вас узнал лишь часть истины…

После часовых обсуждений и поправок на бумажном листе возникла чудовищно сплющенная снежинка, растопырившая лапы-колючки.

— Разрешите обратиться? — Рогов, просунувший голову в дверь комнатушки, выглядел вроде бы спокойным, но напряжение, тревога, сомнение ясно читались на простоватом его лице, даже сейчас, в середине зимы усыпанном