Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Над ВИМами кладовщик трясся, как царь Кащей над златом своим. Только-только поступили, еще и саперам-то не хватает, приходится щупами работать, а тут какие-то непонятные лыжники. Мамсуров, конечно, глянул — он умел так смотреть, — но кладовщик, чуть не плача, только руки к сердцу прижимал: не могу, мол, без соответствующего распоряжения.

Что ж, Мамсуров знал — спасибо Фомичу, — где это самое распоряжение раздобыть. Сам он с Хрулевым, которого за глаза звали «небесным интендантом», знаком не был, но один телефонный звонок — и драгоценные приборы были выданы. В количестве двух штук.

Особенно неказисто смотрелись фанерные ящики питания. Тяжелые. Да и сами приборы не пушинки, так что в сумме конструкция тянула килограммов на семь. Вытащив один из аппаратов на крыльцо, Мамсуров принялся объяснять:

— Вот этот зажим специально для винтовочного ствола рассчитан, хотя можно и на палку какую-нибудь. Но палку еще поди найди, а винтовка всегда при себе. Потому и называется ВИМ — винтовочный индукционный миноискатель.

— Миноискатель? — переспросил было Курников, но ответил сам себе. — Он железо чует, да?

— Любой металл. Вот наушники, в них будет пищать.

Первый раз запищало вплотную от боковой стенки крыльца. Курников даже наушники с себя сдернул, словно испугался:

— И правда пищит.

Сунул руку туда, где пищало, и вытащил… гвоздь. Здоровенный, ржавый, слегка кривой.

— Ну вот и первое железо, — засмеялся Мамсуров. — Работает игрушка-то?

— Работает, — боец расплылся в улыбке и вернул наушники на место.

Находка же ножа — совсем скоро, минуты через три — привела его в полный восторг:

— Чудо какое! Почему я про такое не слышал?

— Потому что делать их только-только начали.

ВИМ — винтовочный индукционный металлоискатель — разработал советский военный инженер Борис Яковлевич Кудымов. Первый образец был представлен войскам в 1936 году и после доработки пошел в серию в 1939-м. В финской войне использовался уже очень активно.

Особенностью ВИМ Кудымова была возможность крепления поискового «колеса» (индукционной рамки) не только к штанге, но и к стволу винтовки — это сильно повышало мобильность и удобство использования аппарата.

Весил ВИМ 210 около семи килограммов, главную тяжесть составлял деревянный ящик питания (около пяти кило), в котором монтировалась сухая анодная батарея, обеспечивавшая до суток работы.

В зависимости от характеристик исследуемых объектов (плотность грунта и т. п.) прибор обнаруживал металл на глубине до полуметра.

Очень активно использовался во время Великой Отечественной войны. Но самое любопытное — конструкция оказалась настолько удачной, что после некоторых усовершенствований (вроде замены радиоламп транзисторами) аппараты до сих пор используются в российских войсках.

Выкван теперь ходил в рейды каждую ночь. И Суржич. И помогавший ему с креплениями вологжанин Седых, обнаруживший незаурядное чутье. Ценность этой способности в разведке Хаджи знал отлично. Еще в той, чуть не двадцатилетней давности, истории он, мальчишка еще, выбрал, куда именно лететь на подмогу группе Калинина — чистым чутьем. И после сколько раз такое бывало…

Лучшие следопыты ходили, конечно, не поодиночке, брали еще двоих-троих бойцов. Выквана, правда, лишь для подстраховки — чтоб было кому вернуться на базу, если сам ты угодишь в передрягу, из которой не выбраться. Впрочем, Выкван не только выбирался всегда, он ухитрялся избегать тех самых передряг, чуя, где можно наткнуться на врага, — и уходил. Случалось, сворачивал и в последний момент. А его не замечали.

У других групп стычки иногда случались, но редкие. Не всегда они обходились так же, как у Литвиненко, которого в ту первую ночь просто не заметили. Несколько раз доходило и до полноценного огневого контакта, а однажды — и до рукопашной. Но и в том Мамсуров видел плюсы: слухи пойдут, и это хорошо. Неведомо кто неведомо откуда появился — и так же неведомо куда исчез.

Главное же — среди его трех сотен потерь не было. Три легких ранения, сами бойцы категорически не соглашались возвращаться в тыл, царапины, мол, так заживут. И уходили в новые рейды.

Хаджи ждал. Набрасывал планы местности и будущих операций. Ждал.

Самое трудное — не столкновение с врагом, пусть даже с превосходящими силами, не сражение за жизнь — свою ли, вверенных ли тебе людей. Самое трудное — ждать тех, кто ушел.

Но они — возвращались.

И уже через пару недель он уже мог нарисовать всю линию финских укреплений. Тех самых, в которые уперлось наступление; они лишь казались сплошными. Узловых объектов обнаружили всего три (хотя, по карте судя, узлы были сдвоены), но по их расположению можно было делать уже вполне достоверные выводы. Уродливо сплющенные коротколапые «снежинки» растянулись цепью. Было их, судя по всему, не больше десятка, каждая растянулась километра на три-четыре: командный бункер, как паук в центре паутины, растопыривал кривые «лапы»-траншеи, объединявшие блиндажи, доты, стрелковые ячейки…

Между соседними «снежинками» траншей не было, только колючая проволока да противотанковые надолбы, но тоже не сплошь. Пространство, ясное дело, просматривалось и простреливалось.

Обследовать одну из таких «пустот» Мамсуров отправился сам.

Метель как раз немного утихла, пейзаж смотрелся обманчиво-мирно: перелески, заваленные по пояс, между ними бесконечные волнистые сугробы, из которых кое-где торчали верхушки кустов.

Впрочем, они уже научились отличать, и сейчас никто бы не ошибся: не кусты там — колючая проволока. Чуть дальше из белой толщи выступали верхушки пеньков — как будто пьяных, перекосившихся в разные стороны.

Первым скользил Шишкин, которого регулярно поддразнивали, прося нарисовать медведей или хотя бы сосновый лес, на что он добродушно басил: «Не умею», хотя рисовал неплохо, по крайней мере планы и схемы у него выходили на загляденье. Сейчас он приостановился, всматриваясь в непонятное, потом осторожно подкатил поближе, Мамсуров и остальные трое подкатили следом.

Вблизи стало ясно, что никакие это не пеньки. Надолбы. Противотанковые «ежи».

Шишкин наклонился, разглядывая, потер бетонную балку рукавицей, потом голой рукой, лизнул палец, даже ножом поскреб — и констатировал пренебрежительно:

— Дрянной бетон-то.

— А ты почем знаешь? — прицепился вечно во всем сомневающийся Крючков.

Но Шишкин на подначку не повелся: