Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

сказать, по ходу дела. Они ж, черти, не только ухитрились добыть штабные документы — которые, собственно, и были целью вылазки — немаленький мешок приволокли, так ведь они еще три машины угнали! Один грузовик и вовсе — полнехонек, винтовки, гранаты, патроны…

Литвиненко, которого Рогов брал в свою группу частенько, только плечами пожал:

— Мешок-то с документами немаленький, несподручно тащить, вот и поискали, нет ли транспорта подходящего. А что один кузов с боеприпасом оказался — то просто повезло.

Научный склад ума, что тут скажешь.

Хотя не меньшую сметку проявляли и другие бойцы. Отличную он команду набрал, вот честное слово — как на подбор. Так что ему тоже повезло.

Стоящим непосредственно на линии фронта дивизиям РККА для работы по линии Маннергейма были приданы дивизионы артиллерии разрушения. Основу их составили гаубицы Б-4 калибра 203 мм (снаряды 100–146 кг), красноармейцы сразу прозвали «кувалдами Сталина». Правда, по некоторым данным, это прозвище Б-4 получили от финнов. Было их около полутора сотен, утрачено в боевых действиях четыре, осталось к концу войны 142 единицы. Кроме гаубиц 203 мм, использовались, по некоторым данным, также двухсотвосьмидесятимиллиметровые мортиры. Всего за два дня артиллерийской подготовки линия Маннергейма была пробита сразу в нескольких местах.

Разведка не потеряла своей важности, но теперь главными стали диверсии. Склады, штабы, пункты управления, узлы и линии связи. И не только прифронтовые. На десяток километров вглубь зайти — в самом начале это был почти предел, сейчас стало не то что обыкновенным — недостаточным. Три-четыре человека, взрывчатка и навыки. Да, из любого, даже не особенно дальнего рейда был риск не вернуться. Это война. Но сейчас они ходили куда дальше. Тридцать, сорок, пятьдесят километров. Пусть финны подергаются — какие-такие небесные силы уничтожают их тыловые штабы и арсеналы.

Радиоприемник, выданный в политуправлении армии, хрипел и скрежетал, но финские передачи ловил исправно.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — даже голос Мякина звучал уныло. Длинное костистое лицо — не то чтобы нарочито некрасивое, но грубоватое, словно его топором вырубали — делало парня старше. А на деле-то мальчишка совсем, двадцать три года. И почему голос унылый — тоже ясно. Мякин… Смешно. Но Мамсуров постарался сохранить серьезность. Для мальчишки это ведь и в самом деле серьезно. А что делать? Тоже секретное оружие, не хуже Выквана. Без него да без Кости Костенко из Выборга много ли стоил бы этот радиоприемник?

— Заходи, вовремя заглянул, — он сделал приглашающий жест.

— Товарищ полковник! — едва не застонал Мякин. — Ну не могу я так больше! Все в рейды ходят, а я… На меня косятся уже! Как будто я… Вы меня не посылаете, потому что я не Мякин, а Мякинен? Думаете, перебегу? Тогда зачем в бригаду брали?

— Вот именно, — прервал его Мамсуров. — Сам подумай.

— Ну…

— Не нукай, не запряг, — ему нравилась эта поговорка, подхваченная когда-то от Левашова, и сейчас вдруг показалось, что командир рядом, кивает одобрительно: с людьми надо работать, они люди, а не пешки, которых ты на смерть посылаешь. — Никто на тебя не косится. Это раз. Как думаешь, когда я отбирал людей, я не видел в твоем личном деле полную фамилию? Это два. Взял тебя не за красивые глаза и даже не за меткость стрелковую. Это три. А вот почему — это ты мне скажи.

— Потому что я… Мякинен?

— Верной дорогой идешь. Продолжай…

Тот покосился на радиоприемник, но ничего не сказал.

— Коль, — как можно мягче произнес Хаджи. Парня звали на самом деле Калле — Калле Мякинен, — но даже в документах, в сегодняшних документах, он числился уже Колей Мякиным. — Ты да Костенко — наше секретное оружие.

— Правда?

— Истинная. Костенко я тоже в рейды не посылаю, не заметил?

— Так он Костенко, а не…

— Хватит выдумывать себе беды и давай еще послушаем?

Парень кивнул, покрутил ручки — финская речь показалась Мамсурову почти понятной и одновременно чудовищно чужой.

— Ух ты! — оживился вдруг Мякин.

— Коль, я не понимаю по-фински, — с легкой усмешкой напомнил Мамсуров. — Объясни, что тебя так обрадовало.

— Вы ведь с самого начала говорили, что мы должны заставить их подергаться.

— И как? Когда в прошлый раз слушали, вроде уже дергались?

— Сейчас прям… Погодите… — он прищурился и заговорил каким-то другим голосом: — Это уже пятый батальон русского десанта, сброшенный на наши тылы… Русские применяют… Ой. Я не понял…

— Что, у нас какое-то неведомое оружие возникло? — предположил Мамсуров.

— Не знаю… — растерянно сообщил Мякин. — Несколько слов непонятные. Я же финский забыл уже, ну то есть не забыл, но…

— Понятно. Некоторых терминов, особенно специальных, ты можешь вовсе не знать. Ну хоть приблизительно…

— Ну… про батальоны воздушного десанта я сказал, а потом… Русские что-то такое применяют… То ли оружие новое, то ли новые виды военных действий. Непонятно. — Он сокрушенно вздохнул, впрочем, на его от природы унылом лице дополнительное огорчение и не читалось вовсе.

— Да что ты сразу нос вешаешь? — подбодрил его Мамсуров. — Новое оружие или новый вид военных действий — это частности. Хотя, конечно, любопытно было бы, может, на мысль какую навело бы… Но главное-то — мы им и вправду изрядно насолили уже. Надо же — батальоны парашютных десантов. Послушай еще, вдруг что-то важное услышишь…

1940, январь

Воздух трещал от мороза, но шли ребята хорошо. Хаджи сам прокладывал маршрут — еще там, на базе, прикидывал, где и как ловчее проскользнуть между финскими позициями, между укреплениями линии Маннергейма, а потом, глубже — между селениями. На местности, конечно, приходилось намеченную трассу корректировать. Это уж как водится.

Даже погода — и то влияла. При ясном свете двигаться в открытую не стоило. Вроде и местность пустынная — прозрачные, почти невидимые в слепящей белизне березняки и осинники, темные до черноты ельники, — но цепочку фигур в маскхалатах могли и заметить. Двоих-троих — вряд ли, но на этот раз группу он собрал внушительную, сообразно задаче.

И пошел — сам. И, советуясь то с Выкваном, то с Суржичем, корректировал маршрут, прижимая его к