Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Как будто цельную балку закопали… — пробормотал Мякин.

— Бетон, — подытожил Шишкин. — И не балка, конечно. Те потоньше. Тут короб бетонный…

ВИМы над «камнем» сигналили едва ли не на максимуме.

— Нашли, — выдохнул Мамсуров.

Бетон был не то что в тех надолбах — кирка отскакивала от него с глухим звоном.

Освободили не особенно длинный участок, подкопались и снизу обложили взрывчаткой — тут все было уже знакомо. Отошли…

Стены снежной ямы словно ограничили взрыв, спрятали его. Будто бы несильно и рвануло, и грохот был куда тише, чем должен бы. Но это только казалось, взрывчатка отработала как положено.

Мамсуров поднял с края снежной ямы бетонный осколок. Рядом темнел ошметок толстого кабеля… Впрочем, для уверенности он еще и походил вокруг, и в воронку от взрыва спустился: перебитые бетонные короба торчали в ней с двух сторон, лохматясь разорванными кабелями. Один вздыбился вбок волной, почти петлей. Истончился, вытянувшись, но кто знает, может, внутри резиновой трубы и провода сохранились? Подошедший вместе с ним Литвиненко, брезгливо сморщившись, перерубил петлю киркой, пояснив:

— Возле деревни нашей болотце было, а там — гадюки. Бывало, и в деревню заползали, тогда вот так, лопатой голову отрубить.

— Уходим? — спросил Суржич. — Не ровен час, заметил кто. Нагрянут…

— Могут, — согласился Мамсуров. — Но это уж как повезет. Закопать надо, — он покачал головой. — Линия-то не бесконечно длинная, воронку сразу найдут и починят быстро. А если везде будет снег да снег, а под снегом земля и земля…

Еще часа через полтора-два даже Выкван одобрительно кивнул — мол, хорошо замаскировали.

— Эх, еще бы метель, чтоб вообще ни следочка… — мечтательно протянул Суржич.

— Это уж как повезет, — повторил Мамсуров. — Вот теперь уходим.

Солнце уже клонилось к закату, он намеревался отойти как можно дальше. Идти ночь напролет не стоит, но все же.

Километров через пятнадцать на пути поднялся лес, знакомый по дороге «туда». Ветер, еще недавно совсем слабый, едва ощутимый, усилился, по снежному покрывалу зазмеились белые вихри. Гуще, выше… Закат едва мерцал сквозь плотную облачную пелену, которая, кажется, опускалась все ниже и ниже. И первые снежинки подхватили танец кружащихся над белой равниной вихрей…

— Можно на той же полянке заночевать, где позапрошлой ночью были, — предложил Суржич. — До нее километра три еще.

— Хорошо, — согласился Мамсуров. — И сработали хорошо. И метель вовремя началась. Теперь главное — назад вернуться…

1940, февраль

Начальник из разведупра прибыл восемнадцатого февраля.

Не на лыжах, разумеется, пришел — приехал на блестящем черном ЗИСе.

Собственно, мамсуровские «триста спартанцев» шли сюда на лыжах лишь ради скрытности, чтобы финны не засекли непонятной активности совсем рядом с линией фронта. Но одиночные грузовики к ним ездили, конечно — припасы, как продуктовые, так и оружейные, из-под снега не добудешь, да и с неба много не скинешь, с неба-то еще и заметнее выходит.

И ЗИС начальственный добрался до базы без приключений. Его пассажир вылез, осмотрелся, кивнул Мамсурову — небрежно, свысока. В дверь, вежливо перед ним открытую, не столько вошел — вплыл. Внес себя в комнатушку, служившую кабинетом.

Сбросил желтый от новизны тулуп, огладил яркую от новизны гимнастерку и лаково поблескивающую портупею, принялся расхаживать по «кабинету», разглядывая то радиоприемник тот самый, то полки, в основном пустые, то стол — тоже пустой, бумаги Мамсуров убирал в ящики, да и сколько их было, тех бумаг? И разглядывать тут было нечего, да и расхаживать особо негде, но гость будто демонстрировал: прибыл с самых верхов и — проверяет. Контролирует. И не нравится ему то, что он проверяет, мину держит недовольную, почти раздраженную.

Сталин тоже при разговорах расхаживает, подумал вдруг Хаджи — и почти поморщился, настолько неуместной показалась эта мысль. Да и лицом Сталин никогда не играл. Не ему гость подражал — другому кому-то.

И вот наконец остановился — получилось внезапно — посверлил Мамсурова взглядом, поднял глаза к потолку:

— Есть мнение… — опять вперил в Мамсурова взгляд. — Приближается двадцать третье февраля. Большой праздник, вы понимаете? И есть мнение, что к празднику этому нам необходим серьезный подарок. Вот, скажем…

— У финнов тоже календарь имеется, — мрачно заметил, воспользовавшись паузой, Мамсуров. — И они отлично понимают, что такое двадцать третье февраля. И бдительность удвоят, утроят, везде, где возможно, все укрепят. Везде.

— Вы… боитесь? — высокомерно бросил гость.

— Я мыслю рационально, — спокойно ответил Хаджи. — Нападать на настороженного, готового к атаке противника — безумие. Вот как раз после двадцать третьего они расслабятся… тогда можно и…

— Есть высшие интересы! — перебил гость, державшийся в чужом кабинете хозяином. — Рациональные соображения — это еще не все. Двадцать третье февраля — это символ. И символ этот требует достойного оформления. Я не свою точку зрения вам излагаю. То есть я-то согласен всецело, но исходно мнение было высказано… — Он многозначительно замолчал, вновь поднимая глаза к потолку. На самом, дескать, верху «существует мнение».

Мехлис, сразу понял Хаджи. Опять Мехлис.

Его считали всесильным. Преувеличивали, конечно, но все же…

К военным делам никогда никакого отношения не имел, командовал газетой, пусть это и была центральная «Правда», но ведь не дивизия же. Да что там, даже не рота. Кольцов, кстати, там, в Испании, несколько раз обмолвился про своего главного редактора — мол, очень командовать любит, везде лезет. В газете, видать, ему тесно показалось, поднялся до заведующего отделом печати — звучит не очень внушительно, но если это отдел печати в Центральном Комитете партии — дело иное.

Спору нет, пропаганда — дело очень и очень важное, но комиссары — не командиры.

А Мехлис, прав был Кольцов, считал себя именно командиром. И, пробившись бог весть какими тропами из заведующего отделом печати при ЦК в заместители наркома обороны — возглавив Главное политуправление всей Красной армии! — развернулся на всю катушку. Хаджи тогда был «полковником Ксанти», иначе, быть может, знал бы больше. Но и