Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Конечно, товарищ Сталин. Сказал: лучше подарок сделать после празднования, у финнов поубавится бдительности. Он не согласился. Твердил про «мнение сверху». Сказал, приказываю. — Мамсуров не назвал имени, лишь повернул голову туда, где сидел тот, от кого и исходило это самое «мнение». И натолкнулся на взгляд, в котором плескалась ненависть. — Приказ есть приказ… Послали группу в пятьдесят человек на помощь пятьдесят четвертой дивизии восточнее Кухмаониеми… Эта группа погибла. Наши бойцы три дня вели бой в полном окружении. В плен не попал ни один, последние трое остававшиеся в живых взорвали себя гранатами… — Он запнулся на мгновение: одним из этих троих был надежный, как скала, Суржич. Но продолжил: — Во второй группе было двадцать четыре человека. Ночью они вошли в расположение противника… Начался бой. Двадцать четыре человека против полка пехоты и командного состава финского штаба. Бой продолжался десять часов, до глубокой ночи… Наших было убито четырнадцать человек, восемь сумели прорваться, унося двоих раненых…

Если бы не Выкван, и эти бы не вышли…

А Крючков там остался.

И Славин, и Чуйков, и Рогов…

Хаджи словно увидел, как каждый — там, в столовой базы, когда он произнес «только добровольцы» — поднимается…

Еще живые.

Только Колдыря увидел вдруг мертвым: как он лежит навзничь, и снежинки не тают на уже помутневших глазах. А бельчонок Васька цепляется за подранный окровавленный полушубок, тычется в ухо, в щеку, покусывает за нос… И сердце сжалось — не за погибших бойцов, за тех оно и не переставало болеть, а за этого бельчонка. Вряд ли и он выжил…

Докладывая, Мамсуров немного повернулся, теперь «взгляд снайпера» сверлил не затылок его, а висок… Ледяная игла жгла все сильнее…

Сталин же, отведя взгляд от него, теперь смотрел куда-то в зал. Хаджи не называл фамилию, но этого и не требовалось. И ясно было, на кого направлен сталинский взгляд. На Мехлиса. На того самого Мехлиса, которого полагали непотопляемым — потому, дескать, что вождь безмерно ему доверяет. Но сейчас ни следа доверия в сталинском взгляде не было. Гнева, впрочем, тоже. Он, казалось, ждал, что Мехлис… что? Возразит? Оправдается?

И тот — вскочил со своего места, закричал яростно:

— Клевета! Наглая и трусливая! Сплетни и домыслы! Дело командира — спланировать операцию, чтобы исполнить приказ с наименьшими потерями, а если он этого не может, какой же он командир! Очень удобно в своих провалах обвинять неправильные приказы.

Хаджи чуть сузил глаза — он тоже умеет смотреть «взглядом снайпера», не пугайте:

— Точно так мне и товарищ из разведуправления заявил. Практически слово в слово. А мне клеветать нечего, я правду говорю.

Чуть прищурясь, Сталин повел трубкой — и Мехлис поперхнулся, мешком оседая на стул, с которого только что так рьяно вскочил.

— Товарищ Мамсуров, за предыдущие два месяца вы теряли людей?

— Троих. Левицкий на мине подорвался, мы тогда только на базу прибыли, вообще ничего разведать не успели. Туманян и Федосов из рейдов не вернулись. Из разных. Задачи их группы выполнили, а возвращаясь на базу, столкнулись с финнами. Пришлось вступить в огневой контакт… — Он замолчал было, не зная, что тут можно еще сказать, но все же добавил: — И раненые, конечно, тоже имеются…

Федосов каждый вечер пел странные песни. Тягучие, как мед, затягивающие, как шум ветра, и такие же бесконечные. Говорил, от бабки выучился, она была известная на сотню деревень вокруг сказительница, хоть и неграмотная. И глаза уже плохие были, говорила, поздно ей буквы осваивать. Ученые к ней приезжали, записывали песни и сказы. Федосов не специально учился, просто рос под эти песни и сказы, вот и запомнил. И пел хорошо. Что-то внутри на его негромкое пение отзывалось. И вьюга за темными окнами словно подпевала…

— Что же мы видим? — словно задумчиво проговорил вождь. — Видим мы командира, который и планировать умеет, и исполнять. Боевой путь товарища Мамсурова говорит сам за себя. И личный состав этот командир беречь умеет. Так что о клевете не может быть и речи. Вам, товарищ Мехлис, как члену военного совета девятой армии, в полосе которой действовала диверсионная лыжная бригада, это должно быть ясно… Продолжайте, товарищ Мамсуров.

Он не ожидал этого приглашения. Вроде все уже было сказано, но произнести «у меня все, товарищ Сталин» язык не поворачивался. Отступать было некуда.

— Необходимо сказать еще вот о чем, — все так же ровно произнес он. — Мои бойцы прошли подготовку перед началом боевых действий всего месяц. Времени не было. Но, кроме упомянутого эпизода, действовали превосходно. Результативно и почти без потерь. В то же время мне дали лейтенантов из Тамбовского пехотного училища. Эти… — Он кашлянул, в горле вдруг запершило, — лейтенанты не были командирами, они даже бойцами не могли быть. Они оказались хорошо вымуштрованы, умели ходить по плацу, лихо козырять начальству, но при этом не знали ни оружия, ни карты, ни движения по компасу. Идти к финнам в тыл откровенно боялись. Первые же боевые действия показали, что командиром группы в рейде фактически становился не лейтенант из этого «командирского» пополнения, а боец, который имел хотя бы двухнедельный боевой опыт…

Нет, он вовсе не жаловался. И про сверлящий взгляд оттуда, где сидел Мехлис, уже забыл. Но именно этот пример позволял сказать то, что сказать было необходимо:

— Считаю, что если бы у меня были подготовленные еще в мирное время бойцы, то нам удалось бы нанести противнику более существенный урон. Предлагаю поставить и решить вопрос о создании специальных частей в ряде округов. Надо начинать их готовить до войны, с кем бы она ни случилась. В составе армий такие части принесут большую пользу, выполняя, помимо специальной работы, задачи дальней разведки…

Тишина висела в воздухе тяжелая, вязкая, казалось, каждое слово приходилось проталкивать сквозь густую эту пелену. Но он все же договорил. Хотя понимал: сейчас не самый подходящий момент для каких-либо предложений, но — а когда еще? Рапорт он уже составлял, и еще составит, потому что ведь правда — нужное дело. Нужное. Сейчас же, перед лицом главнокомандующего — единственная, пожалуй, возможность высказать свои предложения вслух. Бумага — дело такое, много их, бумаг-то. А живой голос Сталин, быть может, и услышит.

Тот же лишь кивнул: