Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Пить Мамсурову не хотелось, тем более водку. Но не может же хозяин не составить компанию гостю — а тому «лечебная доза» была явно необходима. Налил немного, себе так вовсе на донышке, но Саше и того хватило — щеки чуть порозовели, пальцы дрожать перестали.

— Спасибо, — и улыбался он теперь гораздо живее. — Вот, возьмите… — казалось, ему совсем не хочется расставаться с тем, что велено было вручить, но, погладив сверток, он все же сдвинул его по столу. Куда-то посередине между Мамсуровым и Линой.

Короткий обмен взглядами, Лина коснулась свертка — но Мамсуров перехватил. Нет, он не параноик. Но — среди взрывников и смертники встречаются… Хотя сверток маловат для полноценной бомбы…

Однако отойти в угол и отвернуться не помешает…

Под белой бумагой прощупывалось что-то прямоугольное, размером с книгу…

Книга и есть.

FOR WHOM THE BELL TOLLS

Ernest Hemingway

По ком звонит колокол

Эрнест Хемингуэй

— Это… про вас, — сказал вдруг Саша. — Так Илья Григорьич говорит.

— Про меня? — переспросил Хаджи.

Этого только не хватало!

Получается, Хемингуэй там, в Испании, и впрямь собирал материалы и впечатления для нового романа.

С другой стороны — а чего ты, Ксанти, ожидал? Да ничего, наверное. Встретились, поговорили, забыл, не до того было. А «великий писатель» не забыл.

Скучный тканевый переплет словно намекал, что изначально книга была одета в суперобложку. Кто и зачем ее снял? Бог весть. Да и какая разница?

Посвящается Марте Геллхорн…

Она встала перед глазами так ясно, словно все было вчера. Маленькая светловолосая женщина, мечтавшая «писать, как он снимает», — а у Хаджи и фамилия того фотографа уже из памяти напрочь изгладилась. Хотя снимки вот запомнились, они — нет, не впечатляли, они — жили…

Читал он всю ночь — не так уж и забыл английский — сейчас хемингуэевский текст не казался запутанным кошмаром. То есть в некотором роде кошмаром, конечно — напряжение Хемингуэй нагнетать умел, — но вполне логичным. Так и не скажешь, что автор собрал сюжет из множества разнородных лоскутков, смешав былые свои каталонские впечатления — большой любитель корриды — и более свежие, мадридские.

И рейд тот, и гарнизон на бывшей лесопилке, и ночевка в пещере… Только взорвал он все же первый мост — тот, легкий и высокий, как тонконогий жеребенок. И не ночью, а утром — что ж, впечатление было сильное, пусть даже необходимость именно дневного взрыва Хемингуэй и выдумал, но — хорошо выдумал, убедительно. Так не было, но — могло быть.

Он собирался прочитать перед сном страниц пятьдесят, ну, может, сто — как пойдет. И — так и не смог закрыть книгу, пока она не закончилась.

Писал Хемингуэй хорошо… да что там хорошо, изумительно, и вправду ведь великий писатель. Сюжет-то — проще некуда, в десяток предложений уложить можно, однако не оторваться. Ведь вроде ничего особенного, а проваливаешься туда с головой. Хаджи словно вернулся в воюющую Испанию, увидел и горы, и людей, и сосны, и небо. Даже запахи почувствовал.

Он легко узнавал тогдашних соратников и просто знакомых — иногда с радостью, иногда с почти гневом. «Пабло» Хемингуэй зачем-то сделал предателем — не потому ли, что обиделся на язвительное замечание о наваррском берете? Самовлюбленный петух! Не Пабло то есть, а «великий писатель». Но писать умеет, этого не отнять. Марти — один из немногих, кого он вывел под настоящим именем — точно живой со всеми своими закидонами. И Эренбург, пусть в жизни он вовсе не был таким напыщенным барином, как в романе, опознавался безошибочно. Любопытно, за что Хемингуэй его так? Кольцова вон уродовать не стал. Пабло же сам на себя был не похож…

Джордан же… Видимо, из-за главного героя Эренбург велел передать книгу, да еще и с дополнением «это про вас».

Мамсуров узнавал себя в Джордане — и не узнавал. Все было так — и не так.

У него никогда не было никаких любовей с Инес. Хотя «Марию» Хемингуэй точно писал с нее. Очень красивая, что да, то да. И что?

Может, в Джордане писатель видел не столько Ксанти, сколько самого себя? В смысле любви — очень может быть. В жизни-то красавица Инес к явным ухаживаниям Хемингуэя отнеслась более чем равнодушно, а ему — хотелось! Вот и сочинил. И, кстати, именно любовная история показалась Хаджи выдуманной. Невзаправдашней. Особенно от предфинального прощания фальшью попахивало. Или, может, великому писателю вообще не очень удаются любовные истории?

Все остальное — остальное было… сильно. Роман жил и дышал. Заставлял верить — именно так все и было.

Дочитывал он со смешанными чувствами. И — вздохнул с величайшим облегчением: никого похожего на Лину в романе не было. Соледад, состоявшая при Орлове, мелькала, а Лины не было. Все-таки хорошо, что он пошел беседовать с «великим писателем» один на один. Кто знает, какой треугольник, четырехугольник или вовсе тетраэдр тот выдумал бы. Нет уж.

— Ты не ложился? — вот так вот, сонно щурясь, она казалась почти ребенком.

Вместо ответа Хаджи поднял книгу, покачал перед собой.

— Что, много наврал?

— Да не особенно. Перемешал все, это да. Сама почитай.

— Заодно и английский подтяну, — Лина засмеялась. — А то стыд-позор, переводчик я, а по-английски ты говоришь куда лучше.

— Зато по-испански все еще ни бум-бум.

— Если ты еще и по-испански заговоришь, что ж мне, бедной, останется?

— Школа для испанских детей тебе уже надоела?

— Что ты! Только после Мадрида оно как-то… обыденно, что ли?

— Иди умывайся, любительница приключений…

Зачем-то взвесил обтянутый тканью томик на руке. Ничего так, не мелкий. Горы, небо, мост висели в полутемной кухне прозрачным миражом, не желая прятаться под переплет.

Да, хороший все-таки Хемингуэй писатель. Величайший там не величайший, но — один из. Безусловно. Умеет главное — заставить себе поверить. Все переиначил — а словно так и было.

Хаджи еще раз открыл самую первую страницу, где под посвящением Марте Геллхорн стоял эпиграф: