Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

«За время моего командования 2-я гвардейская Крымская кав. дивизия была награждена орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени и орденом Богдана Хмельницкого» (автобиография генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова [ «Ксанти»], журнал российских и восточноевропейских исторических исследований, № 93 (10), 2017).

Награды генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова:

Герой Советского Союза, три ордена Ленина и «Золотая Звезда», пять орденов Красного Знамени, орден Суворова 2-й степени, орден Отечественной войны 1-й степени, медаль Партизану Отечественной войны, медали за оборону Ленинграда, Москвы, Кавказа и «За победу над Германией».

1957, март

Обычно возвращение Аси было слышно на всю квартиру. Не то чтобы дочь как-то особенно шумела, но — вот хлопнула дверь, звякнули брошенные на подзеркальник ключи, стукнули каблуки небрежно скинутых сапожек, вот мотивчик, напеваемый под нос, а то и смех… И ноги босые прошлепают на кухню: «Мам, ты дома? Ой, какую я сейчас ворону смешную видела!»

В последние же дни, с тех пор как Хаджи отпустили из госпиталя, Ася появлялась неслышимой тенью. Даже капризный дверной замок открывала беззвучно. Доктор сказал — нужен покой, инфаркт — это вам не насморк, значит, она будет соблюдать тишину. И вместо «Привет, мам!», обняв, шепчет:

— Как он?

Лина пожала плечами:

— Лежать не желает, говорит, работать надо.

— Куда ему…

— Ася? — Хаджи возник в темном проеме кухонной двери так неслышно, что они и не заметили. Даже едва живой, разведчик остается разведчиком.

— Папа! Ты зачем встал? — Ася кинулась к отцу, но он остановил ее коротким жестом.

— Не обо мне речь. Я утром из окна глядел, как ты уходила. И видел, как ты бежала к автобусу…

— Ну… бежала… — Она не особенно поняла, в чем дело, но отцовский голос звучал жестко. — Он бы иначе уехал, а я на лекцию боялась опоздать.

— Когда спешишь, выглядишь смешно, — почти без интонации пояснил Хаджи. — Настоящий горский человек никогда никуда не спешит… — Он вдруг замолчал, вспомнив, как мчался со всех ног прочь от талаверского аэродрома — да еще и петлял, как заяц — считая секунды до близкого взрыва, а вслед ему палили патрульные…

— Но, пап, мы же не на Кавказе…

— Верно, — ответил он чуть менее холодно. — И бывает… разное. Если бы ты жизнь свою или чью-то еще спасала, можно понять. Что случилось бы, если бы ты опоздала на эту лекцию? Тебя расстреляли бы? В тюрьму посадили?

— Н-нет, но… Пап! Они и так шушукались, что меня взяли, потому что я генеральская дочка, а теперь и вовсе…

— Теперь — это… — он запнулся, сморгнул — словно соринка в глаз попала.

Соринки — они такие. Вредные и несвоевременные. Жалко его было ужасно. Но вопрос задан, и отец сам первый бы не понял, если бы Ася начала юлить. Отвечать совсем не хотелось, ему же покой прописан. Но — кивнула:

— Ну… да, после Венгрии… — вздохнула, чтобы хоть так смягчить больное. — Пап, да я их не слушаю, я понимаю! Но…

— Но стараешься не привлекать внимания… — горько закончил он.

— Что-то вроде того, — Ася пожала плечами. Кажется, она начала понимать, что дело не в беготне за автобусом.

Хаджи, однако — какие там соринки? — взглянул прицельно, как только он и умел:

— Ты меня стыдишься?

Вспыхнула она мгновенно — жаром запылали щеки, лоб, даже нос, кажется — и в глаза точно песку швырнули.

— Что ты?! — хотела воскликнуть гневно, а вышло жалобно.

Впрочем, отец, кажется, понял. И глаза чуть потеплели, и голос уже не резал ледяным клинком:

— Тогда определись. Либо ты идешь гордо, либо прячешь глаза. Понимаешь?

— Наверное…

Вот только что стоял, чуть опершись локтем о дверной косяк, — прямо стоял, не подобает воину поддаваться слабости — и вот его уже нет, ушел.

— Мам, я его обидела? — Ася привалилась к теплому родному плечу, спрятала глаза.

Лина пальцами нашла ее подбородок, повернула к себе:

— Вряд ли.

— Но он же не может в самом деле думать, что я его стыжусь? Это… — Дочь замотала головой так резко, что волосы взметнулись пушистым облаком — прямо матери в лицо.

Лина едва не чихнула. Но — сдержалась. Вряд ли Ася обиделась бы, но момент был бы разрушен. Царапнула ногтями кончик носа, вспомнила, как когда-то давным-давно ее научил этому способу «полковник Ксанти». Когда желание чихнуть неудержимо, а нарушать тишину нельзя ни в коем случае. Вот и сейчас помогло:

— Да нет, разумеется. Он просто объяснил то, чего ты не понимала. В двух словах, но так, чтобы непременно дошло. Знаешь, сколько таких молодых он за свою жизнь воспитал?

— Но они же ему не дети…

— И тут ты ошибаешься. Курсанты или там новобранцы для него такие же дети. И не только те, что ему вверены. Иначе никакого инфаркта и близко не было бы. Подумаешь, какие-то недоумки бузить принялись — выпороть и вся недолга, чтоб в разум вернулись. Выпороть — это я условно…

Девушка завозилась, прижимаясь к матери теснее:

— Знаешь, я только сейчас заметила — он же совсем седой стал. Летом только на висках заметно было, ну и перец с солью по всей голове, даже красиво. А после госпиталя — уже не перец с солью, а сплошная соль, разве что чуть-чуть того перца.

— Инфаркт никого не красит.

— Тогда бы после инфаркта все седые были! Думаешь, я глупая совсем? Нет, может, я и правда не понимаю…

— Да все ты понимаешь. Хемингуэй, может, и не про него роман свой писал, но… не спрашивай, по ком звонит колокол, — он звонит и по тебе…

Погладив дочь по голове, Лина двинулась вон из кухни. Остановившись на мгновение возле двери в спальню, усмехнулась и пошла к соседней — в кабинет.

Разумеется, Хаджи был там. Ну хоть прилег, и то ладно. Кабинетный диван был не особенно удобен, но все лучше, чем на стуле крючиться. Она