Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Лина, ну послушай же! Тебе нужно уехать. Понимаешь, нужно! Хотя бы на время. Можно к моим, в Ольгинское. Или во Владикавказ…. Ты же понимаешь, что если…

— Нет, — резкость тона ее смягчалась мягкостью улыбки. — Нет, Хаджи. В который раз ты это говоришь? В пятый? Десятый? Я и в сотый раз отвечу то же самое. Да, я помню, что долг горской женщины повиноваться решениям своего мужчины. Но ты же не выбрал себе горскую женщину, ты выбрал меня. И я тоже — выбрала. В богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и в здравии… Делай, что должно, и будь что будет. Мое «должно» — здесь, рядом с тобой.

— Лина! Хотя бы к сестре или к отцу ты могла бы перебраться…

— У Аделины сейчас очередной сложный период. И с Серовым тяжко было, и без него на стенку лезет. К отцу? Еще глупее. Если что, меня и там достанут. А бежать неведомо куда — ага, в Аргентину, как папа когда-то… Нет, милый. Да и не забывай, кто меня отпустит-то? Ты у нас большой человек, но и я вообще-то форму ношу. То есть не ношу, но это неважно.

Упрямая. Господи, какая же она упрямая! И не заставишь. И уговорить не получается. Вот что с ней делать? Смирись, шепнул кто-то внутри головы. Не будь она такой упрямой, тебя здесь сейчас не было бы. Помнишь Талаверу?

— Пойду чаю сделаю, — легко коснувшись губами виска мужа, Лина ушла на кухню.

Разговор — в который раз уже! — дался тяжело. Больше всего она боялась: вдруг он догадается? Тогда никакие аргументы — ни про армию, куда ее призвали в начале весны, ни про в горе и в радости — не сработают. Скрутит и отвезет к каким-нибудь родичам. Нет, только бы не догадался! В конце концов, если все и впрямь настолько плохо, если и ее заберут следом за мужем — никакого ребенка просто не будет. А если нет… Ничего, она справится. Лишь бы не догадался…

Он не догадался.

Только каждый день, каждый вечер и особенно — каждую ночь ждал звонка в дверь. Длинного, требовательного, настойчивого. Вновь и вновь уговаривал Лину уехать — такую уговоришь, как же!

Да и в дверь звонили лишь те, кого в небогатой квартире были рады видеть. Аделина, младшая сестра, заходила обычно излить душу: после Испании нередко жаловалась, что Серов, конечно, почти Чкалов, но жить с ним совершенно невозможно, а теперь, когда тот разбился, жалела неведомо о чем. Бывало, и плакала. А после вскидывала голову — ну точно как Паулина — и улыбалась. Они разные были, сестры, и в то же время чем-то глубоким невероятно схожие.

Вениамин Миронович, отец их, заходил — просто посидеть. Но и рассказывал кое-что. Вроде и не военный, но многие из комсостава у него учились. И слухи он специально не собирал, но уши-то не заткнешь. И про то совещание знал. И когда Мамсуров попросил повлиять на Лину — чтобы уехала хоть на время, — только головой покачал. Во-первых, переубедить его старшую было вряд ли возможно — да и младшую, наверное, тоже. А главное, Мехлис, как ни странно, попритих. И слухов о его всесильности стало как будто меньше.

В начале сентября 1940 года Мехлису, взамен руководства всеармейской пропагандой, поручили возглавить Госконтроль. Возможно, это было для него наиболее подходящее направление. Возможно.

Должность начальника Главного политуправления он вернет себе 21 июня 1941 года, а с началом войны станет членом Военного совета Западного фронта и тут же примется «наводить порядок» привычными методами — внесудебными расстрелами перед строем.

В январе 1942 года Мехлис становится представителем Ставки Верховного Главнокомандования на Крымском фронте — и тут же начинает бомбардировать Сталина телеграммами о том, как все в Крыму плохо — в артиллерии, в ПВО, в тыловом обеспечении, какие негодные военачальники, как неправильно устроено управление фронтом. Требовал три стрелковые дивизии для срочного пополнения в живой силе, пытался заменить командующего фронтом…

Телеграмма Сталина 09.05.42:

«Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы — не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если «вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать», а Вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы еще не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки.

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве гинденбургов. Дела у вас в Крыму несложные, и Вы могли бы сами справиться с ними. Если бы Вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта и танки не прошли бы. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую вещь, сидя два месяца на Крымфронте».

По итогам деятельности Мехлиса на Крымском фронте он был понижен в звании на две ступени и снят с должности начальника Главного политуправления и заместителя наркома обороны. Крайней участи избежал, но и эпоха его всевластия закончилась.

Умер он за три недели до смерти Сталина…

Почему-то после известия о переводе Мехлиса в Госконтроль стало спокойнее. Хаджи начал заниматься на очередных курсах. Работа работой, но без учебы он себя тоже не мыслил — сколько себя помнил, то и дело учился. И надеялся, что так и дальше будет… Жизнь, конечно, и сама учит. Если ты готов видеть, слушать и понимать то, с чем она тебя сталкивает. Или с кем… И боевые операции — это тоже опыт, тоже учеба, лишь форма другая…

Но ведь до тебя и другие смотрели, слушали — и что-то понимали. И грех не воспользоваться их опытом. Не выдумывает же каждый для себя новый алфавит, не открывает заново закон всемирного тяготения и устройство кровеносной системы. И военная наука