Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

развивается уже которое столетие — если не тысячелетие. Узнай то, что узнали до тебя, — и используй. Не стоит тратить время на изобретение велосипеда, когда можно взять то, что уже до тебя придумали, и пойти дальше. И, может, добавить в эту копилку что-то свое.

Да и кроме того, учиться — это же так здорово! Как будто ты собрался строить дом, а тебе привозят кирпичи, цемент, бревна, железо, да много чего. Тебе не нужно копать глину и лепить кирпичи, не нужно надрываться в каменоломне, не нужно добывать руду и ковать гвозди. Смотри, изучай, используй. И если сумеешь что-то новое сказать и сделать — кто-то потом это твое тоже использует.

Учился Хаджи действительно всю жизнь.

В 1923 году окончил Коммунистический университет трудящихся Востока имени Сталина.

В 1924-м — Окружную (Северо-Кавказского военного округа) военно-политическую школу имени Ворошилова, преподавал в ней.

В 1931-м сдал экстерном экзамены за курс военной школы.

В 1932-м окончил Курсы усовершенствования политсостава при Военно-политической академии РККА имени Толмачева (Ленинград).

В 1935 году — курсы при разведуправлении РККА.

С сентября 1940 года по май 1941-го учился на курсах усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА имени Фрунзе.

В 1948-м окончил Высшую военную академию имени Ворошилова…

1940, ноябрь

Звонок раздался, когда газоны уже побелели, а на тротуарах протянулись первые «сколзанки», по которым с визгом катались соседские школьники. Дворники их гоняли, но разве им по силам остановить тех, кто рвется в полет?

Странный такой звонок — короткий, словно неуверенный.

Мамсуров коротко взглянул на Лину — она стиснула кулачки, глаза расширились, — покачал головой, погладил по плечу:

— Я открою. Не бойся…

Еще раз позвонили — едва-едва, еще более тихо и робко, чем в первый раз. Это не мог быть «тот» звонок.

За дверью стоял неприметный мужчина в круглых очках:

— Можно войти? Вы меня, наверное, не помните?

В прихожей появилась Лина. Мамсуров даже не успел ее остановить — вот зачем вышла-то, мало ли кто это мог быть… Но глаза ее расширились — она узнала посетителя:

— Саша?

— Товарищ Лина! — кажется, у нежданного гостя даже очки засияли, так обрадовался.

И она тоже расцвела улыбкой, положила ладошку на плечо Хаджи — не то успокаивая, не то направляя:

— Salud, camarad! Хаджи, ты вспомни, он с… Мишей работал, — перед именем Лина запнулась.

И тут он тоже вспомнил. Сперва Кольцова, конечно, о котором после апрельского совещания немало думал. Его же называли любимцем Сталина, троцкистов громил… И в Испании он отнюдь не только журналистскую работу делал. И жил почему-то не в «Гейлорде», а во «Флориде». С одной стороны, вроде логично — именно там сконцентрировалась разношерстная журналистская братия. С другой…

Да, непонятно это все было. И арест этот непонятный, и обвинение в связях с анархистами — да в Испании тогдашней с кем только не приходилось сотрудничать, Мамсуров и сам с Дуррути работал, пока того свои же в борьбе за власть не пристрелили. Но Мамсурова за это никто не трогал, даже вопросов не задавал. А Кольцова вот прихватили. Подумаешь, ненормальный Марти! А вот тот же Мехлис — тот мог… Павлов вон… Впрочем, что там думает «генерал Пабло», очень любивший расшитые золотом мундиры, его дело. Разговор тот после совещания оставил не самый приятный осадок…

Этот же вот… Саша в Испании держался тихонько, на фоне важного Эренбурга и энергичного шумного Кольцова терялся. Потом и вовсе пропал куда-то. Или Хаджи просто забыл? От какой же газеты он там был? Кольцов писал для «Правды», Эренбург для «Известий» и для каких-то еще газет, не то французских, не то американских, Роман Кармен кинохроники снимал и фотографировал, а этот Саша… Может, для «Красной звезды»? Ну вот правда, не до того тогда было Хаджи.

— Вы простите, что я вот так вот… — все так же смущенно бормотал тот. — Меня Илья Григорьевич просил вам передать… — в руках мужчина крутил какой-то сверток.

— Эренбург? — удивился Мамсуров, а Лина потянула гостя за рукав.

— Да вы проходите, я сейчас чаю… Или лучше кофе?

— Да не нужно… Там… снег, я… — он стал отряхивать изрядно занесенное пальто.

— Проходите, — строго приказал Мамсуров.

— И пальто ваше давайте, я его повешу, — подхватила Лина.

Хорошее, кстати, пальто у него, подумал вдруг Хаджи. Небось в Париже покупал. В Испанию наши попадали разными путями, но все больше через Париж. И шмотки там покупали, конечно. И зачастую отнюдь не из желания помодничать, а чтобы не сильно выделяться. Хорош был бы «Мигель Мартинес» в костюмчике из «Москвошвеи».

— Какой вкусный кофе… Не ожидал, что в Москве… Ох, простите…

Где, через кого Лина доставала зерна, Хаджи не вникал. И кофе он не особенно любил. Но Лина умением его готовить искренне гордилась. Кажется, даже больше, чем испанскими своими подвигами. И разулыбалась, рассиялась, рассыпая из глаз теплые искры:

— Спасибо. Вы пейте, если что, я еще сварю, — но на сверток, лежавший у локтя Саши, покосилась. Жена профессионального диверсанта, мысленно улыбнулся Хаджи. И продолжила самым светским тоном: — Илья Григорьевич здоров?

— Да-да, он просто сейчас в Ленинграде, ну по писательским делам, а тут…

— Да вы совсем замерзли! — Лина всплеснула руками.

Похоже, парижское пальто для ноябрьской, почти зимней уже Москвы не годилось. Даже после горячего кофе гость дрожал, едва ли не зубами стучал. И пальцы, поглаживавшие сверток, подрагивали…

— Хаджи… — Лина взглянула на мужа неуверенно.

Он кивнул, понимая без слов. Вытащил с верхней полки буфета початую бутылку водки, которую Лина держала «на всякий случай», с нижней — стаканы.

Приподняв один, Саша взглянул на донышко и слабо улыбнулся:

— Контрреволюционные?

— Так точно, — подтвердил Мамсуров. До тридцать седьмого года стекольный завод носил имя Бухарина, о чем сообщало выдавленное на донышках клеймо, и стаканы именовались «бухариками». В тридцать седьмом завод, конечно, переименовали, но стаканов с выдавленной на донышках «вражеской» фамилией по буфетам и шкафам сохранилось немало,