Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Пап, а правда, что ты в людей стрелял? — Ася проскользнула в кабинет тихой мышкой, тоже присела возле дивана.

— В людей — нет. Поверх голов — было, — признался он. — Будь я в Будапеште, не знаю, как обернулось бы. Но мне поставили задачу — поддерживать порядок в Дебренце, Мишкольце и Дьёре. Я ее исполнил.

— А они… большие? Дебренцы эти?

— Поменьше Будапешта, конечно. Но… немаленькие. В Дебренце еще и университет здоровенный. А раскачивать лодку руками студентов — это ж не только в Венгрии и не только сейчас. Студентов легко подбить на… всякое. Это уж после к ним иные недовольные присоединяются. Хотя чаще те, кому не столько живется плохо, сколько хочется безнаказанно пограбить. Но как-то справились, — по смуглому, изрядно похудевшему лицу словно тень пробежала. Нехорошая такая, болезненная.

Лина сжала мужнину руку:

— В отличие от Будапешта, ты ухитрился порядок навести практически бескровно.

— Ну если с Будапештом сравнивать… — та же тень вновь на мгновение исказила все еще чеканные черты.

— А еще, говорят, если бы не твое участие в переговорах между правительством и этими, прости господи, свободолюбцами, границу бы не открыли, — все так же негромко, но непреклонно добавила Лина.

— Не я один за это выступал.

— Не один, — согласилась Лина. — Но вас таких не столь и много было. Так что без тебя, может, и не так все повернулось бы. Сколько там в Австрию-то сбежало? Не десять человек. Тысяч двести?

— Около того.

— Кого им надо благодарить за то, что живы остались?

— Это потом уже… — со вздохом признал Хаджи.

— Ладно, это было потом. А когда ты порядок наводил — сколько уцелело тех, кого могли… Ты же сам про погромы упомянул.

— Кто ж знает… Но да, когда беспорядки начинаются, жертвы в основном среди тех, кто вовсе к этим беспорядкам не причастен. Все эти как бы мирные демонстрации не то что за дни — бывает, за часы все превращают в кровавую кашу. Потому что хаос — убивает. Порядок же должен кто-то наводить, сам собой он не появится, не удержится…

— Пап, но если ты все правильно делал, почему тебе сейчас так плохо? — Ася поставила подбородок на край дивана возле отцовского плеча, так до его глаз было совсем близко.

— Потому что… Потому что студенты… Хуже, чем дети малые. Нашепчи им чуть-чуть — и пойдут протестовать. За что угодно и против кого угодно. Вроде как в Российской империи полвека назад. Да много где. Молодежи очень нравится протестовать — возраст такой. Бунтарский. Это же так весело — писать на стенах «русский, уходи». А там, глядишь, убьют кого — и волна пошла.

— Но нельзя же стрелять в тех, кто просто пишет на стенах?

— Сперва на стенах пишут, потом окна бить начинают — опять же сперва в какой-нибудь мэрии, ибо вроде как орудие угнетения, потом вообще везде, а там и до первой крови недалеко. Хотя бы потому, что не каждый готов трусливо наблюдать, как в его доме бьют окна. Да даже если без таких стычек… Чтоб среди детишек этих пару-тройку убитых обеспечить, достаточно снайпера на ближайшей крыше. Или пары-тройки снайперов. Толпу, тем более такую, молодежную, распалить легче легкого. А когда они уже крови попробуют, не удержишь. Еще в октябре, когда все только началось, думали, побузят и успокоятся. Войска вроде ввели, но как-то… не знаю, не всерьез, что ли. Солдатам ведь против детишек тоже… неуютно… Тогда несколько танков наших сожгли. С экипажами. Они ведь тоже думали — это ж детишки бузят. После-то уже иначе смотрели…

— Пап, а еще говорят, наши на сторону демонстрантов переходили, а мы их сами и расстреливали… Даже если не десятки, а единицы — разве можно…

— Говорят… Завтра кто-то пустит слух, что ты у товарищей подворовываешь. И пойдет шу-шу-шу. И вылезет «нет дыма без огня». Знаешь, во время финской у меня было триста человек. И уже через месяц-полтора финское радио — радио, ребенок! — то и дело рассказывало об очередном батальоне советских воздушных десантников. Хотя в рейды мы ходили малыми группами, по три-четыре человека, редко больше. А финнам казалось — на них батальоны с неба сыплются. Так что не только мы никого не расстреливали, тем более уж своих, никто на ту сторону и не переходил. Мозги-то и у рядовых имеются, понимали — куда там перебегать? К кому? Эти, которые за свободу против советской оккупации, — они ж очень быстро в раж вошли. Ах, ты при власти служил? Вытащить на улицу — и ногами. И камнями, и арматурой…

— Ты их… арестовывал?

— Да по-разному случалось. Без жертв обошлось — и на том спасибо. Ну… почти. Кого-то и подстрелили, но… Не стал бы говорить, мала ты еще, но… Лейтенант один там служил… Когда все началось, сразу усиление, дежурства круглосуточные, а дома, они у вдовы одной снимали, там жена осталась. Беременная. За хлебом вышла или за молоком, что ли, а тут эти… Облили чем-то вонючим, сбили с ног… и кровь… лужей… и прибывает… быстро так…

Ася глядела на отца в ужасе — глаза в пол-лица, кулаки сжаты так, что лунки ногтей побелели, голос хриплый:

— Убили?

Хаджи покачал головой:

— Роды у нее начались преждевременные. Я только пальнул поверх голов, эти врассыпную… Тут уж соседки выскочили… Ребенка потеряла, конечно, ладно хоть сама жива осталась…

— Почему же ты… — протянув руку, Ася коснулась отцовского виска — неуверенно, словно боялась, что оттолкнет.

Разве он мог бы?

Седина, которая девочку печалит, она — тьфу. А девочка его… жалеет?

И нельзя отшутиться — что, мол, седина пришла — значит, мудрость. Не тот случай для шуток. Тут можно лишь — честно. Хотя и самому-то не очень понятно, почему так болит…

— Потому что… не сами ведь они, подталкивал кто-то… Так поглядишь — вроде и не сильно они виноваты, дети ведь. А танкисты те? А жена того лейтенанта? А какой-нибудь секретарь из мэрии? Но все равно — дети же, дурные, по чужой указке… Может, какой-нибудь святой проповедник их и