Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Спасибо, товарищ Мамсуров.

И, повинуясь неведомому и невидимому знаку верховного, секретарь объявил перерыв.

Выходя в холл, Хаджи был готов, что через минуту-две появятся неприметные люди, пригласят «пройдемте с нами» — и он пройдет, конечно. И, очень может быть, сгинет. Господи, только бы Лину не зацепило! И сестру ее, и отца… Он ведь своим выступлением и их под удар подставил. Но нельзя было смолчать! Нельзя — и все тут.

Минута, другая, пятая… Неприметные люди не торопились. Зато остальные — казалось, в холле людей втрое больше, чем присутствовало там, на заседании — подходили. Молча пожимали руку — и так же молча отходили. Ну хоть так.

Только Павлов не ограничился рукопожатием. Друзьями они в Испании не стали, да и вовсе сталкивались не столь уж часто, только при обороне Мадрида — Мамсуров занимался диверсионно-разведывательной работой, партизанскими отрядами и группами, планированием и строительством укреплений, Павлов же танкистами командовал. Сегодня уже автобронетанковое управление возглавляет. Но ведь и ему Сталин тот же вопрос задавал — и Дмитрий ответил, как и все до него: «Ничего такого, никто не мешал». И Чуйков — не мамсуровский боец, сгинувший по бессмысленному приказу из политуправления — а его высокопоставленный тезка, командарм девятки… Тот тоже подошел, руку пожал — и нет его.

Павлов же ладонь Хаджи задержал. И посмотрел — так на тяжелобольных смотрят:

— Эх, Ксанти… Пропал ты, фашисты тебя не убили, теперь свои убьют… Пример Кольцова тебя ничему не научил?

— Кольцова?

Тот ведь не только репортажи для «Правды» писал, когда над Мадридом нависла серьезная угроза, стал, по сути, одним из лидеров обороны столицы… Хаджи с ним тогда не то чтобы подружился, но сблизился, конечно.

— Ты как раз финнов кошмарил, когда его расстреляли. Хотя взяли-то еще когда Берия начал «ежовщину» вычищать, но… — Павлов повел плечом.

— Где Кольцов и где ежовщина? — буркнул Хаджи. Впрочем, после смерти дяди его мало что могло удивить.

— Ты про другое подумай. Расстреляли-то его как участника фашистского заговора, вроде как в Испании он с фалангистами спелся, и не только с ними. Но… сам знаешь, как оно бывает. — Павлов говорил очень тихо, почти беззвучно. И смотрел в стену за мамсуровским плечом, так что и по губам не прочесть. Но кому бы понадобилось…

Павлов точно мысли прочитал:

— Кому-то, видать, понадобилось. Причем, заметь, брата его, ну, Ефимова, который карикатурист, не тронули, только из «Известий» турнули, да и то ненадолго, значит, тут не про новую метлу история, а сам Мишка кому-то мешал… Марти помнишь?

— Коминтерновца того ненормального, который считался главным по интербригадам и везде шпионов высматривал?

— Не коминтерновца, но это неважно. Говорят, с его подачи пошло… Да только Марти далеко…

Прикусив костяшки пальцев, Хаджи проговорил сквозь зубы:

— Мехлис был главным редактором «Правды», когда Кольцов был корреспондентом…

— Думаешь, оттуда уши?

Мамсуров пожал плечами:

— Главред главнее, да только корреспондент — известнее, и сильно известнее. Что-что, а писать Мишка умел.

— И на язык был остер не хуже Радека со Светловым, — подхватил Павлов. — Мог и съязвить, а тот запомнил. Во всякие «кто у кого женщину увел», не верю — это пустое, хотя тоже бывает. А вот злая шутка — это обидно. И втройне обидно, если ты так же ответить не можешь. Не умеешь. Не дано. Да хоть та эпиграмма про льва с копытами? Вроде как про Троцкого, но это как посмотреть: один Лев — и другой Лев.

— Да это вообще не кольцовская эпиграмма, — удивился Хаджи.

— Как будто это имеет значение. Важно, что кто-то очень обидчивый решил, что это Мишкино творение. А тот как раз уже думал, что после Испании ему сам черт не брат. Герой… И где он теперь? Мало кто знает даже, что его в феврале уже расстреляли. И захоронили в общей могиле. Я-то знаю, потому что… А, неважно, я тоже под прицелом хожу… И ты туда же? Думаешь, ты бессмертный?

— Надо было смолчать?

— Ты ведь сегодня тоже фамилию не назвал, — Павлов наклонился совсем близко, глаза в глаза. — А толку? Ну да, Сам тебя поддержал, да только у него и кроме тебя забот хватает. Хотя, конечно, Хрулев…

— Главный красноармейский интендант?

— Он самый. Так-то он вроде всегда по снабжению армейскому работал, но чтоб все в одно управление собрать — это только перед Финляндией. И кое-кто был категорически против. Ну как же, такая власть — и мимо него. Хрулев даже отказаться пытался, дескать, травить начнут.

— Но управление-то все равно создали… — Хаджи столкнулся с Хрулевым всего однажды. И то по телефону. Когда тот «кладовщик» не хотел выдавать ВИМы, до самого верха дошел и дозвониться до «главного интенданта» сумел. И драгоценные миноискатели ему тут же выделили.

— Создали, — хмыкнул Павлов. — Когда Хрулев-то про недовольных заговорил, Сам только посмеялся: «Страшнее кошки зверя нет».

— Но он ведь реально комдивов перед строем расстреливал…

— Комдивы тоже, знаешь, разные бывают, а я свечку не держал — может, там и было за что расстреливать. Военпрокурор-то сильно возмутился, но кто его знает, почему — может, потому, что юридическую процедуру не можно нарушать. Короче, про то мне не очень известно, может, просто палку перегнул… Он ведь как вцепится… Но вот ты… ты ж не Хрулев. Так что будешь теперь ходить да оглядываться… А! О ком я это? Ты ж у нас отважный и благородный… — Махнув безнадежно рукой и странно поморщившись, словно зуб внезапно заболел, Павлов отошел.

Ходить и оглядываться?

Впрочем, после Испании воспоминания о «генерале Пабло» остались неоднозначные. Да и недавняя, в декабре, случайная встреча — тоже была странной. Павлов тогда спросил с усмешкой: не хочет ли легендарный Ксанти въехать в Хельсинки на танке? Вот точно как те шапкозакидатели, о которых сегодня Сталин говорил. И глаза у «Пабло» поблескивали… А теперь вот каркать принялся.

Ну его. Не подобает «легендарному Ксанти» ходить да оглядываться. Хотя, конечно, Мехлис — персонаж более чем опасный. И злопамятный…

1940, май