Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

К концу первого дня поднялась метель. Ветер толкал не в спину, не в лицо, не в бок, а словно со всех сторон сразу. Кружил, взметывал еще не успевший слежаться снег, вьюжил.

Утром, однако, не только воздух очистился от белых вихрей, но и тучи снеговые сменились сеткой отдельных облаков, меж которых то и дело выглядывало солнце — белое, словно подмороженное.

Все «ежи», проволока, доты и траншеи сейчас остались за спиной.

Все три линии укреплений, которые он вычислил. Первая — самая «неодолимая», та, которая из «снежинок-пауков». Усмехнулся: какая она неодолимая? Спору нет, и отстроили свои «снежинки» финны грамотно, и в цепь их связали. Теперь-то было ясно, почему мы уперлись в эту линию, почему ни обстрелы, ни танковые атаки не сумели ее проломить. Ничего, сейчас правильная артиллерия правильно отработает — и окажется, что никакая эта «линия» не неодолимая.

А уж небольшой диверсионный отряд через нее и вовсе просочится. Двое-трое — фактически невидимки, да и десяток в этой белизне теряется — если, конечно, понимать, где именно нужно проскальзывать, и не переть дуром. А десяток-полтора бойцов — это очень и очень немало.

Усмехнулся мысленно: батальоны парашютных десантов, значит? Неплохо мы финнов потрепали…

Но нынешняя задача была все же особенной.

Одна группировка финских войск базировалась возле Пуоланки, другая — в ста с небольшим километрах, в Кухмониеми. Между ними — все те же снега, перелески, поселки, быть может, и опять снега, под которыми там и сям прячутся ручейки, озера и болотца. И вот — они, полтора десятка людей в белом. Сейчас они как раз между Пуоланкой и Кухмониеми. Почти между.

Значит, примерно здесь, где-то под этими снегами — кабели. Укрытые в бетонные короба, зарытые в землю, засыпанные сугробами. Линия связи. Уничтожить-то ее — не проблема, проблема — обнаружить.

Полторы сотни километров за линию фронта. А ведь не по прямой двигаться приходилось, так что все две сотни набегали. Очень, очень важной была эта линия связи. Удастся ли уложить операцию в пять дней? Удастся ли вернуться? Удастся ли вовсе отыскать эти проклятые кабели?

Отставить панические мысли! Хаджи вдруг улыбнулся. Лина отыскала его, имея один-единственный ориентир — где-то в районе талаверского аэродрома. Нашла ведь! У него самого сейчас условия явно лучше. Так что он справится. Иначе перед женой стыдно будет.

Темневшая слева щетка дальнего ельника стала выше. Ближе то есть.

Могли они уже проскочить проклятые эти кабели? Или еще не дошли? Линия же не обязательно соединяет Пуоланку и Кухмониеми по прямой. Но Выкван только головой качал.

И вдруг остановился, вглядываясь в снежную равнину. Хотя не такую уж и равнину. Слева и чуть впереди, кажется, полоса кустарников под снегом спряталась, правее тень какая-то легла. Может, овраг, может, речушка, может, длинное озерцо, тут таких немало.

— Здесь, — Выкван чуть повел рукой.

— Есть что-то, — пробасил здоровенный Чуйков, которого уже даже и не спрашивали, не родня ли он знаменитому командарму. — Я-то больше лесной снег вижу, но и у нас голые места встречаются. Да и не так уж лес от пустоши отличен. Есть тут что-то. Будто ручей под сугробами — но не ручей, — и отъехал немного, оглядывая окрестную белизну.

В личном деле Чуйкова значилось, что парень — не горожанин, в Ленинград приехал учиться по направлению от сельсовета. В лесотехнический институт — Хаджи и не знал, что такие бывают. Но институт — это знания. Здесь и сейчас куда важнее его навыки. Не сибиряк, но тоже охотник. В первую очередь Хаджи выискивал в ворохе личных дел сибиряков. Но деревня под Вологдой — нет, ничуть не хуже. В чем-то даже и лучше. Сибирская тайга все же от финской природы отличается изрядно. А вот окрестности Вологды куда ближе к финнам. Во всех смыслах.

Выкван сказал свое «здесь», когда день едва перестал слепить глаза нестерпимо ледяным солнцем, едва начал насыщаться сумеречной тенью — еще и не тенью вовсе, лишь намеком на нее.

Незадолго перед тем Мамсуров, оглядывая в очередной раз свой отряд, заметил: нелюдимый угрюмый Колдырь свернул с лыжни. То есть не то чтобы лыжни — если сильно примять снег, никакое заметание следов не поможет — но все же. Свернул боец недалеко, не больше десятка метров, к торчащим из снега жалобным верхушкам кустов — именно кустов, колючая проволока осталась далеко позади — и трем чахлым елочкам. А может, сосенкам, со своей позиции ему было не различить. Подъехать проверить?

Поздно.

Нагнувшись, Колдырь поднял что-то из снега, сунул за пазуху — и вернулся в строй.

Ветку поднял? Шишку? Зачем?

Ладно, вряд ли что-то серьезное.

Не то чтобы Мамсуров о том забыл, но выквановское «здесь» было куда важнее. И он смотрел, как отряд подтягивается к ним троим, останавливается, глядит с явным ожиданием.

Только Мякин — Мякинен! — подъехал к Чуйкову и что-то ему говорил негромко. Может, зря Хаджи его в этот рейд взял? Но Чуйков, рядом с которым Калле-Коля держался всю дорогу, явно принял парнишку под свою опеку, хотя и ненамного был старше. Ну авось тот перестанет выдумывать, что на него косятся.

Меж тем Чуйков, послушав немного, кивнул и через минуту-другую оказался рядом с Мамсуровым:

— Разрешите?

— Что у вас?

— Не у нас. Колька говорит… давай, сам скажи.

Мякин, засопев, махнул куда-то между ельником и низким уже солнцем:

— Там… хутор.

Мамсуров оглянулся на Выквана, который явно прислушивался. Но тот молчал, лишь плечом повел — не могу, мол, сказать.

— Там — это где?

— Версты полторы, может, две… — неуверенно сообщил Мякин.

Да, на таком расстоянии не учуять.

— Допустим. Мы этих хуторов уже сколько проскочили?

Парень мотнул головой:

— Этот… я его знаю, там…

— Знакомые?

— Ну… не совсем. То есть… Отцовская бабка двоюродная.

— Кто еще?

— Она одна живет. Жила то есть… Она овдовела, когда мы еще тут жили, ну то есть еще когда про уехать в Ленинград только-только задумывались.