Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Я строитель, мне положено.

— Чего ж ты не в инженерных войсках, строитель? — продолжал Крючков.

Мамсуров подумал, что того пора приструнить. Нападки на флегматичного Шишкина напоминали басню «Слон и Моська». А вот если он к Николашвили прицепится? Тот, хоть и питерец уже в третьем поколении, но горская кровь давала себя знать — горячий, вспыльчивый, если обидится, плохо будет. Склоки — везде плохо, а уж в воинском подразделении — слов нет.

И вечером вызвал Крючкова к себе в «кабинет»:

— Долго это будет продолжаться?

Тот изобразил «я не я и лошадь не моя».

— Что именно, товарищ полковник?

— Ты понимаешь, что твои подначки нам дорого стоить будут? Как ты пойдешь в рейд с Шишкиным, если он на тебя обиду затаит?

— Товарищ полковник, я совсем дурак, что ли? — Крючков поиграл бровями, подбородок выпятил обиженно — то ли паясничал, то ли вовсе даже нет. — Шишкин валенок, ему мои подколы — мимо кассы. Зато остальным интересно. И не без пользы. Вот как сегодня про бетон. Сам-то он и не сказал бы, что строитель, а теперь вот ясно — понимает… А другой, ясное дело, и обидеться может. Выкван вряд ли, хотя по нему и не поймешь, а вот Зураб даже наверняка. Я ж не дурак к нему цепляться. Или вон к Колдырю или к Львову, который по фамилии ух, а чуть что, теряется.

Зурабом звали Николашвили. Немногословный Колдырь обидчивым не выглядел, и Мамсуров пообещал себе присмотреться к бойцу. Крючков-то недюжинную наблюдательность демонстрирует. Про Львова Хаджи ведь и сам думал, что с ним делать.

При отличных данных — и лыжник, и стрелок он был отменный — тот отличался удивительной в себе неуверенностью. Все-то ему казалось, что он в «лыжной спецбригаде» случайно, что его выгонят.

Крючков же его не только не цеплял, а вспомнились вдруг кое-какие мелочи, словно ободрить старался. Вот буквально позавчера, когда Львов дневалил, Крючков после ужина демонстративно перед ним расшаркался — дескать, первый раз так вкусно было. Ёрничал? Вроде и похоже, да только после шутовского поклона обернулся к тем, кто еще сидел за столами, — мол, подтвердите. И бойцы загомонили, начали подходить, жать Львову руку, кто-то даже предложил прикомандировать его к кухне — а, нет, к камбузу, значит, Орлов, бывший балтфлотовец — но тут уже другие принялись возражать: как можно оставить при кухне такого стрелка и вообще отличного бойца? Сам же герой дня поначалу смущался и глаза прятал, а после как-то ожил, плечи расправил — понял, что хвалят всерьез.

Так что не задеть Крючков стремился своими придирками. И уж точно — не возвыситься за счет тех, к кому цеплялся. И то, что выглядело пустыми бессмысленными придирками, было… Хаджи с ходу и слова-то подобрать не мог. И почти потребовал:

— Ну-ка, ну-ка, к кому еще ты можешь цепляться, а кого стороной обходишь?

— Проверяете, товарищ полковник? — в насмешливом тоне Крючкова промелькнула, однако, тень неуверенности. Что это было? Робость перед начальством или еще что-то?

— Себя проверяю, — Мамсуров улыбнулся одним уголком рта. — Вдруг не заметил чего-то. Или вовсе неверно истолковал, — он подумал про Колдыря, но решил, что потом спросит.

Крючков же чуть расширил глаза — не выпучил их, отыгрывая изумление, а чуть расширил — кажется, и вправду удивился:

— Вы? Чего-то не заметили? Да не может этого быть!

Слышать это почему-то было приятно.

Однако главным итогом дня было все же шишкинское наблюдение.

Командных и пулеметных бункеров финны наделали из хорошего бетона, не чета тому, что на «ежи» пустили. Почему же «ежи» такие дрянные? Экономили? Или, чем черт не шутит, своровали на постройках?

Это следовало обдумать. И доложить, разумеется. Как и о прочих расчетах и результатах.

Протяженность линии Маннергейма от Финского залива до Ладоги — 135 километров.

Из железобетона финны отстроили командные бункеры, четыре десятка капониров, полторы сотни пулеметных бункеров (большинство одноствольные, но имелись и тринадцать двухпулеметных, и семь трехпулеметных) и шесть пехотных укрытий. Толщина бетонных стен и перекрытий достигала двух метров. Еще почти полторы тысячи точек были бревенчато-земляными — дзоты, блиндажи, другие укрытия.

«Линия» не была сплошной, скорее, она напоминала рассыпанные бусы: «бусин» — узлов сопротивления — было восемнадцать, каждая «бусина» занимала три-четыре километра по фронту и один-два километра в глубину, объединяя несколько опорных пунктов, включавших по три-пять дотов, иногда даже артиллерийских. Укрепления внутри узла соединялись траншеями, нередко бетонированными, снабженными выносными стрелковыми гнездами, зачастую — с защитными бронированными козырьками. Мощность одного узла составляла один-два стрелковых батальона, усиленных артиллерией.

Рассыпаны были «бусины» неравномерно, но крайние опорники узлов перекрывали (простреливали) пространство между, где траншей уже не было, а в качестве заграждений использовались минирование, колючая проволока и противотанковые надолбы.

Еще одна полоса, прикрывавшая подступы к Выборгу, состояла из десяти узлов.

Разведка предыдущая, конечно, и впрямь прохлопала, думал Мамсуров, но это — не его забота. Его дело — понять, вычислить, нанести на карты, сообщить тем, кто принимает решения и отдает распоряжения.

Теперь мы точно знаем, куда должна бить артиллерия, думал он не без удовольствия. И — какая именно артиллерия. Ясно стало, почему в декабре наши артиллеристы не сумели сломать линию Маннергейма: не только потому, что толком не знали, куда бить. Даже когда попадали, без особого толка. Мало здесь стодвадцаток. И даже стопятидесятки финским укреплениям урон наносят не сказать чтобы серьезный. Но пока подтянут что потяжелее: «двести три миллиметра», двести тридцать четыре и самые тяжелые — двести восемьдесят — это ж не один день и даже не одна неделя, не так их у нас много, сейчас, наверное, со всей страны собирают…

И его «боевым лыжникам» сейчас, в ожидании «бога войны», нужно было нанести финнам максимально возможный урон. Нет, он не преувеличивал заслуг своей спецбригады, и все же…

Вот Бурсак с полудюжиной ребят возвращаются, по рации сообщили — успешно: взорвали пункт радиосвязи, а вдобавок две подводы, груженные ручными взрывателями для мин, захватили. Попутно еще и с десяток финнов положили.

Рогов со своими вчера вернулся — эти вообще запредельно отработали. Два десятка финнов упокоили — это ладно, это, так